April 20th, 2014

Христос воскресе!

Вчера поздно вечером вернулись из Питера Марина с Ванькой (для тех, кто в теме, сообщаю, что поездка прошла удачно). Как только они приехали, мы с отцом сразу рванули в нашу старообрядческую церковь. Успели как раз к началу крестного хода, но на клирос я, таким образом, уже опоздал. (Вообще в последнее время по причине хлопот с детьми я на клиросе появляюсь редко). Ветра почти не было, и потому горящих свечей на крестном ходе было больше, чем обычно. Ночь выдалась ясной, звездной, а колокольный звон был просто изумительным.
Здесь я не могу не ответить тем, кто считает дурным тоном звонить ночью на Пасху. Неужели хотя бы раз в году нельзя на несколько минут потревожить спящие души и побудить в людях хоть искру мыслей о жизни, смерти и вечности? Пасхальный звон - это не хулиганство, а еще одна толика смысла в нашей культуре. Смысла ЖИЗНИ. Православное (т.е. аутентичное) христианство отличается исключительным жизнелюбием. Воскресение из мертвых, жизнь вечная - это основополагающие идеи для православия. А теперь чисто философски подумайте, какие последствия для общества имеет утверждение жизнелюбия в его культуре. И какие последствия для СССР имело отрицание жизнелюбия пьяными комсомольцами, пытавшимися перекричать пасхальные песнопения. Не перекричали! Но СССР жалко ...
promo yuri_loskutov october 28, 2030 23:48
Buy for 20 tokens
Кандидат философских наук, доцент Пермского государственного национального исследовательского университета. Христианин Русской Православной старообрядческой Церкви. Сторонник Пиратской партии. Важные записи: Обо мне: Промысел Божий Профессиональное Профессиональное - 2 3 октября 1993-го…

Сегодня мне пришел ответ из Фонда Темплтона

Dear Dr. Loskutov,

The judges for the Essay competition have now finished reviewing the applications. I'm sorry to tell you that your paper was not selected for an award. But thanks for sharing your work with us.

Sincerely,

Michael Rota

P.S. One of the judges wrote up comments for the author of each paper. Here are his comments on your article:

a.     This is a thoughtful and interesting paper on the relationship between Marxism and orthodoxy. The author aims to illustrate the compatibility of the two views. I found the discussion to be illuminating, especially as it relates to the spiritual nature of the human. The author does rely a bit heavily on direct quotation. I encourage the author to add some structure to the paper to lead the reader along. Also, the author may add some introductory remarks to bring the reader into his/her discussion.


Я, конечно, благодарен американским коллегам за то, что они потратили время на мое эссе "О благочестивом материализме и богомерзком идеализме" и за то, что они включили его тему в шорт-лист. Однако я написал эту работу не столько для участия в конкурсе, сколько потому, что я давно хотел ее написать, а конкурс Фонда Темплтона просто оказался хорошим поводом. Сейчас я здесь впервые обнародую свое эссе - тем более, что Пасха Христова для этого хороший день. В дальнейшем планирую доработать сей текст - превратить его в научную публикацию.

Ю.В.Лоскутов. О благочестивом материализме и богомерзком идеализме. Часть 1

Когда сегодня рассуждают о соотношении философии и христианской веры, то обычным идеологическим штампом в этих рассуждениях выступает противопоставление благочестивого идеализма богомерзкому материализму. Это противопоставление, пусть и небезосновательное, уже настолько стало банальностью, что живой философской мысли пора вывернуть его наизнанку – и начать разговор о благочестивом материализме и богомерзком идеализме. Основным тезисом данного исследования является утверждение принципиальной совместимости в рамках целостного мировоззрения двух духовных начал – аутентичного православного богословия, выраженного в патристике, и современного материализма, выраженного в марксистской научно-философской традиции. Необходимо сразу же уточнить, что речь здесь идет отнюдь не о создании особого богословско-философского, православно-марксистского «гибрида» – попытка его создания была бы не только крайне самонадеянной, но и совершенно неуместной. Ведь православие и марксизм – это принципиально разнородные духовные явления: одно – религиозное, а другое – светское; одно в своей сердцевине – мистическое, другое в своей сердцевине – научное; одно опирается на откровение, другое – на знание и т.д. Таким образом, ничего, кроме духовного уродства, из «гибрида» между ними получиться не может. Здесь ставится вопрос всего лишь о мировоззренческом сопряжении друг с другом этих двух своеобразных и разнородных духовных феноменов, о налаживании интеллектуально плодотворного диалога между ними в едином культурном пространстве. Этот диалог возможен благодаря тому, что современный материализм ушел далеко вперед по сравнению со своими материалистическими предшественниками, принципиально несовместимыми с православием. Так, он включил в себя доказательства качественного отличия материальности человека от материальности животного, представления о принципиальной важности развития духовного мира личности и т.д. (С другой стороны, западное богословие, в отличие от православного, стоит на философских позициях, несовместимых с материализмом в любой его форме).
И православие, и марксизм имеют всемирно-историческое значение, но так исторически сложилось, что свою особую актуальность они обрели в русской духовной культуре. И потому конфронтация между аутентичным православием и марксизмом – это разрыв русского культурного пространства, болезненное травмирование русской духовности, искусственное отделение друг от друга ее смыслообразующих полюсов. Разрыв единого культурного пространства чреват противостоянием в обществе, расколом народа. История показала, что духовный конфликт между аутентичным православием и марксизмом стал для русской культуры деструктивным, а не конструктивным, конфликтом, в котором русский народ многое потерял, и ничего ценного (кроме горького опыта) не приобрел.
Следует особо подчеркнуть то, что речь здесь идет именно о содержании марксистской философской теории, а не об идеологическом ее оформлении, которое зачастую ей не соответствовало. Так, целенаправленная борьба большевиков с религией не имела отношения к философской позиции Маркса, предпочитавшего целенаправленно бороться не с религией, а с капитализмом. Будучи атеистами, Маркс и Энгельс гораздо больше спорили с радикальным буржуазным атеизмом, нежели с религиозными воззрениями. Отказ от перманентного неприятия религии ясно вытекает из марксистского требования конкретно-исторического подхода к надстроечным социальным явлениям, в том числе и к религиозным. Религия, в марксистском понимании, является конкретно-историческим феноменом, обладающим большим разнообразием своих форм, нередко противостоящих друг другу в общественных процессах. В конкретных исторических столкновениях те или иные проявления религии выражают либо интересы эксплуататоров, либо интересы эксплуатируемых. Из марксистской теории совершенно не выводится антирелигиозность как некая вечная данность. Кроме того, в отличие от научного подхода к религии как к социальному явлению, так называемый «научный атеизм» в принципе невозможен. Дело в том, что безбожие, являющееся искусственным квазирелигиозным «довеском» к марксизму, никак не может быть наукой (так же, как не может быть наукой и богословие) – ведь наука всегда основана на категориях, но представления о Боге (как бы к ним ни относиться – положительно или отрицательно) отнюдь не обладают категориальным статусом.
Соотношение между патристикой и марксизмом можно исследовать в трех аспектах: общефилософском, социально-философском и этическом.
Начнем с общефилософского аспекта. В рамках философской онтологии не может быть никакой «третьей партии», стоящей над идеализмом и материализмом, а православное богословие, не будучи философской онтологией, как раз и стоит над обеими философскими партиями. Дело в том, что православное богословие, в отличие от западной богословской традиции, отдает приоритет апофатике, и потому оно не может быть однозначно привязано ни к объективному идеализму, ни к какой-либо другой философской позиции. Основной вопрос философии в его современной формулировке – это вопрос об отношении сознания к материи, но Бог в своей сущности не является ни материей, ни сознанием, на что ясно указывает трактат «О таинственном богословии» из цикла «Ареопагитики»: 1.) «Бог – это не душа и не ум, а поскольку сознание, мысль, воображение и представление у Него отсутствуют, то Он и не разум, и не мышление». Таким образом, православное богословие в самой своей сути не является объективным идеализмом. 2.) «Он, тем не менее, не есть что-либо телесное, поскольку форма, образ, качество, количество и объем у Него отсутствуют и Он не пребывает в каком-либо определенном месте». Следовательно, православное богословие не является и материализмом. (О субъективном идеализме в православной догматике не может быть и речи, ибо Христос был объективно распят, и страдал на кресте отнюдь не только лишь в человеческом воображении). Православное богословие выходит не только за границы философской онтологии, но и за границы гносеологии. Оно не проявляет гносеологического оптимизма в отношении богопознания – трактат «О таинственном богословии» в этом вопросе вполне категоричен: «Ни уразуметь, ни определить Его – невозможно». При чтении «Ареопагитик» возникает сильный соблазн приписать их «к ведомству» агностицизма. Однако святитель Григорий Палама, комментируя «Ареопагитики», отмечает в «Триадах в защиту священно-безмолвствующих»: «Но сам себя превосходит не только ангельский, а и человеческий ум, когда становится подобен ангелам бесстрастием; значит, он тоже может прикоснуться к Божьему свету и удостоиться сверхприродного богоявления, сущности Божией конечно не видя, но Бога в Его божественном проявлении, соразмерном человеческой способности видеть, – видя. И не отрицательно, потому что ведь видит же, а сверх отрицания, потому что Бог выше не только знания, но и непознаваемости». Преподобный Иоанн Дамаскин в «Точном изложении православной веры» так резюмирует православную позицию в отношении познания Бога: «Он, как всеведущий и промышляющий о благе каждого, то, что нам потребно знать, открыл нам, а чего не можем понести, о том умолчал. Этим мы и должны быть довольны, в этом пребывать, и не преступать пределов вечных (Притч. 22; 28) и предания Божия».
С православной точки зрения, сущность Бога (в отличие от сущности мира и человека) непостижима человеческим умом. Сводить сущность разумного Бога к сознанию столь же неуместно, как и сводить к сознанию сущность разумного человека. Кроме того, понятие первичности в рамках основного вопроса философии имеет такое содержание, которое, если бы оно было перенесено на представления о Боге, отдавало бы богохульством, ибо первичное: 1.) предшествует вторичному во времени. 2.) обладает вторичным как своим свойством. 3.) отражается во вторичном. (Бог не может предшествовать ничему во времени, ибо Он вне времени, Творец времени. Творения не являются собственными свойствами Бога. Отражение – это способность взаимодействующих предметов воспроизводить особенности друг друга). Таким образом, философия и богословие обладают разными предметами  исследования (у философии – человек и мир, у богословия – Бог) и разными способами размышления (у философии – опора на человеческий ум, на доказательность, а у богословия – опора на божественное откровение).  Поскольку православное богословие не является философским идеализмом и вообще стоит над основным вопросом философии, постольку принцип философской партийности не содержит запрета на совмещение православия и материализма в рамках единого культурного пространства.
Более того, православное богословие в одном пункте пересекается даже с атеизмом. Трактат «О Божественных именах» из цикла «Ареопагитики» прямо указывает на этот пункт, рассуждая о Боге: «Его же Самого не было, не будет и не бывало, Он не возникал и не возникнет, и – более того – Его нет». Тем не менее, эта цитата продолжается отнюдь не в атеистическом духе: «Но Он Сам представляет Собою бытие для сущих; и не только сущие, но и само бытие сущих – от предвечно Сущего, ибо Он Сам есть Век веков, пребывающий до веков». Бог не существует в качестве материального либо идеального предмета, ибо Творец – не тварь. Таким образом, с православной точки зрения, атеизм снят и обезоружен православной апофатикой, представляя собой неполноценную мировоззренческую «изнанку» последней.
Хотя православное богословие не содержит формальных запретов ни на свое совмещение с философским материализмом, ни на свое совмещение с философским идеализмом, эти две философские партии отнюдь не равнозначны в отношении к православному мировоззрению. Традиционно считается, что идеализм гораздо «православнее» материализма, но это не более, чем предрассудок. Критика в адрес материализма со стороны тех, кто считают себя православными, инспирирована прежде всего влиянием католического и протестантского богословия – имеющего преимущественно катафатический и во многом философско-идеалистический характер. Марксистская онтология не знает категории «Бог», но представления о Боге и не являются категорией. Наши категории формируются из отражения в нашем уме вещей, свойств и отношений. Бог же – не вещь, не свойство и не отношение. Бог – Творец, а не тварь, и потому все попытки выразить Бога через соответствующую категорию интеллектуально некорректны и даже неблагочестивы. Бога «оставляет за скобками» не только научная философия, но и любая другая наука. Это необязательно атеистическое отрицание. Нередко это просто молчание, выступающее не только признаком научной строгости, но и признаком благочестивого поведения – материалисты не поминают Бога всуе, в отличие от многих религиозных философов. Между прочим, апофатика склоняется именно к молчанию, а не к многословию: «Совершенные, неизменные и подлинные таинства Богословия открываются в пресветлом Мраке тайноводственного безмолвия» (трактат «О Таинственном Богословии»). И если наука, искусство, материальное производство, как правило, непосредственно молчат о Боге – всегда ли это говорит об их противоборстве Ему? Чем же в каждом конкретном случае является светское – наплевательством на сакральное или осторожным прикосновением к Тайне? Об этом не следует легкомысленно судить.
Молчащий о Боге, не богохульствующий материализм своим молчанием избегает богословских ересей, рассадником которых зачастую выступает философский идеализм. Так, например, в отличие от философии материалиста Маркса, платоновская объективно-идеалистическая философская традиция (в лице Оригена, Иоанна Итала и Варлаама) была трижды анафематствована православными Соборами, а платонизм – это основа большинства вариантов объективного идеализма. Анафематствование Собором 1076 г. тезиса о существовании платоновских эйдосов нанесло серьезный богословский удар по объективному идеализму в целом. В последние несколько веков практически все ведущие философы-идеалисты, считавшие себя христианами, основательно расходились с патристикой в трактовке тех или иных догматических вопросов. (Кроме того, следует помнить о сознательном антихристианстве ряда философов-идеалистов, и прежде всего Ницше, которое ничуть не уступало по своей радикальности антихристианству наиболее непримиримых представителей атеистического материализма).
Марксистов с ключевыми представителями патристики объединяет не только неприятие платоновского идеализма, но и предпочтение, отданное в рамках классической античности Аристотелю, который был гораздо более близок к материализму, нежели Платон. Язычник Аристотель – самый выдающийся и самый влиятельный философ античности – никогда не был анафематствован святыми отцами. (В патристике особенно близок к Аристотелю и далек от Платона систематизатор православной мысли – преподобный Иоанн Дамаскин). Маркс является, в известном смысле, Аристотелем сегодня – наиболее влиятельным во всем мире философом за последние полтора века, ведущим продолжателем классической философской традиции (к которой принадлежит и Аристотель).
С современным материализмом роднит патристику также и мировоззренческий выход за рамки начала физического мира, убежденность в бесконечности существования объективной реальности. Святитель Василий Великий, рассуждая об ангелах в первой беседе на Шестоднев, постулирует тезис о наличии, еще до возникновения знакомого нам физического мира, некоего вечного состояния, находящегося вне физического времени: «Было нечто, как вероятно, и прежде сего мира; но сие, хотя и постижимо для нашего разумения, однако же не введено в повествование, как несоответствующее силам новообучаемых и младенцев разумом. Еще ранее бытия мира было некоторое состояние, приличное премирным силам, превысшее времени, вечное, присно продолжающееся».
Марксизм немыслим без эволюционизма. Последний сегодня является безусловно ведущим и едва ли не общепринятым взглядом на мир не только в материалистической философии, но и в биологии, геологии, космологии, других научных дисциплинах – взглядом, у которого нет сколько-нибудь серьезных научных альтернатив. Например, если в основе эволюционного подхода в биологии и других естественных науках лежит научная методология, то в основе так называемого «научного креационизма» (на самом деле – ненаучного), позиционирующего себя в качестве альтернативы эволюционизму, находятся мистические откровения адвентистов. Что же касается вопроса о происхождении человека, то официальная позиция современной биологии такова – человек как биологический вид, скорее всего, имеет обезьяноподобного предка. И другой сколько-нибудь серьезной биологии сейчас, как ни крути, нет – несмотря на то, что находятся «креационистские» любители поуказывать Богу, как именно надо было и как именно не надо было сотворять человека из земного праха: «А ты кто, человек, что споришь с Богом? Изделие скажет ли сделавшему его: «зачем ты меня так сделал?»» (Рим.9;20). Верующие христиане, конечно, признают сотворение Богом Адама из праха земного (кстати, человеческое тело, как и тела животных, состоит из тех же атомов, что и земная порода), но каким конкретно образом, через какие конкретные этапы произошло сотворение человека – это вопрос, который Священное Писание оставило открытым для научной интерпретации. В человеке есть единство противоположностей. С одной стороны, преемственность человека с животными налицо (что и подчеркивает биология). С другой стороны, налицо и глубокая противопоставленность человека животному миру и вообще всей остальной Вселенной (что подчеркивают философы). И эта противопоставленность даже важнее, чем указанная преемственность.
Характер связи православного богословия с эволюционной теорией – вопрос открытый и требующий отдельного рассмотрения, выходящего за рамки данного исследования. Но здесь можно отметить, что преподобный Иоанн Дамаскин выдвигает в своем труде «Точное изложение православной веры» следующие тезисы: 1.) «Все существа или сотворены, или не сотворены. Если сотворены, то, без сомнения, и изменяемы; ибо чего бытие началось переменою, то необходимо и будет подлежать перемене, или истлевая, или изменяясь по произволу. Если же несотворены, то по самой последовательности умозаключения, конечно, и неизменяемы; ибо чего бытие противоположно, того и образ бытия противоположен, то есть его свойства. Кто же не согласится, что все существа, не только подлежащие нашему чувству, но и ангелы, изменяются, переиначиваются и многообразно преображаются». 2.) «Следует заметить, что человек имеет нечто общее с неодушевленными существами, причастен жизни неразумных и обладает мышлением разумных. С неодушевленными человек имеет сходство в том, что обладает телом и состоит из четырех стихий; с растениями в том же самом и, кроме того, в том, что имеет способность питаться, расти, производить семя и рождать; а с неразумными – во всем только что упомянутом и вдобавок в том, что имеет влечения, т. е. доступен гневу и хотению, что наделен чувством и способностью движения по внутренним побуждениям». 3.) «Деятельность есть деятельное движение природы; деятельным же называется то, что движется само собою». Всё это соответствует идее эволюции. Можно, впрочем, привести столько же тезисов святых отцов против этой идеи, но и те, и другие высказывания – всего лишь теологумены. Эволюционизм не был соборно анафематствован в православии никогда и никем.

Ю.В.Лоскутов. О благочестивом материализме и богомерзком идеализме. Часть 2

Социально-философский аспект патристики также во многом родственен марксизму. Сегодня религиозные философы особенно часто поминают Господа всуе тогда, когда говорят об истории – и это при том, что пути Господни неисследимы (Рим.11:33). А раз неисследимы (т.е. не могут быть исследуемы, нельзя даже видеть их следа – как указывает комментатор апостола Павла Феофилакт Болгарский), то самым адекватным объяснением тех или иных коллизий исторического процесса является для современного христианина такое, где пути Господни никак не затрагиваются, т.е. объяснение, соответствующее историческому материализму.
Широко известно, что Ленин написал на полях гегелевских рассуждений об орудиях труда следующую фразу: «Зачатки исторического материализма у Гегеля». Однако «зачатки исторического материализма» встречаются еще задолго до Гегеля – например, у преподобного Иоанна Дамаскина («Точное изложение православной веры», глава XXV): «Сам действующий и производящий что-либо человек есть начало своих действий – и свободен. Кроме того, если человек не есть начало ни одного своего действия, то ему будет не нужна способность обдумывать свои действия; ибо к чему он приложит эту способность, если он не властен ни в одном своем действии? Ведь всякое обдумывание имеет в виду действие. ... Поэтому, если человек обдумывает свои поступки, он делает это ради действия, ибо всякое обдумывание имеет в виду действие и обусловливается действием». Еще один «зачаток исторического материализма» имеется у святителя Григория Паламы: «Мы называем истинным воззрением не знание, добываемое рассуждениями и умозаключениями, а знание, являемое делами и жизнью, единственное не просто истинное, но прочное и непоколебимое: ведь, как говорится, всякое слово борется со словом, но какое – с жизнью?». («Триады в защиту священно-безмолвствующих»).
Как патристика, так и марксизм нередко совмещают социально-философскую и этическую проблематику. Так, характерным признаком марксистского мировоззрения выступает гуманизм. Последний не чужд и православию, ибо он может быть не только светским, но и религиозным, не только антихристианским, но и христианским. Православные молитвы наполнены богатым гуманистическим содержанием – в них содержится много упоминаний «аз», «мя» и прочих церковнославянских слов, обозначающих человеческого индивида. В этих молитвах можно встретить множество просьб к Богу о милости к человеку, о восстановлении падших людей, в этих молитвах выражено неуклонное стремление к духовному развитию личности. Упование на Бога имеет в православии следующее обоснование: «Яко Благ и Человеколюбец». Согласно православному Символу веры, Христос был распят «за ны». Согласно православной догматике, Богочеловек Христос освятил всю человеческую природу. Освятил, а не уничтожил!
Еще одна важная составляющая марксистской философии – идея прогресса – также не чужда православию. Святоотеческая идея прогресса состоит в том, что на протяжении земного пути человечества возрастают, усложняются и добро, и зло – при том, что добро должно в конце концов победить. (С этой идеей весьма сходна марксова схема одновременного возрастания в человеческой предыстории и созидательного богатства человеческой сущности, и разрушительного отчуждения этого богатства). Преподобный Антоний Великий: «Придёт время, возлюбленные дети мои, когда монахи оставят пустыни, и потекут вместо них в богатые города, где вместо этих пустынных пещер и тесных келий воздвигнут гордые здания, могущие спорить с палатами царей; вместо нищеты возрастёт любовь к собиранию богатств; смирение заменится гордостию; многие будут гордиться знанием, но голым, чуждым добрых дел, соответствующих знанию; любовь охладеет; вместо воздержания умножится чревоугодие, и очень многие из них будут заботиться о роскошных яствах, не меньше самих мирян, от которых монахи ни чем другим отличаться не будут, как одеянием и наглавником; и несмотря на то, что будут жить среди мира, будут называть себя уединенниками (монахами). … Но будут в то время и такие, кто окажется гораздо лучше и совершеннее нас; ибо блаженнее тот, кто мог преступить и не преступил, – и зло сотворить и не сотворил (Сир.31,11), нежели тот, кто влеком был к добру массою стремящихся к тому ревнителей». Вот именно так – «гораздо лучше и совершеннее» самого Антония Великого! Из жития св. Макария Великого: « – Святой ангел, будут ли существовать святые до скончания мира? – Никогда не оскудеют праведники и пророки, как и служители сатаны. Однако в последние времена те, кто истинно служит Христу, даже если не творят знамений и чудес, но идут путем добродетели со смирением, в Царствии Божием окажутся выше чудотворцев. Поскольку в последние времена верующие не будут видеть чудес и некому будет поддержать их усердие к духовным подвигам. Более того, пастыри и учителя во всем мире будут совершенно бездобродетельными». Вот именно так – обыкновенные христиане будущего окажутся выше христиан-чудотворцев прошлого!
То, что добро в принципе сильнее зла – это нормальный христианский взгляд. Православные христиане свято убеждены в неодолимости добра и в необходимости его умножения нашими усилиями. Конечно, православные веруют и в грядущий острый кризис человечества перед вторым пришествием Христа, но кризисы случаются периодически, и сами по себе прогресса не отменяют. Во всяком случае, наличие общественного прогресса в экономике, технике, медицине, праве, науке и т.д. – это даже не предмет веры, но предмет знания, исторический факт. Отрицание прогресса теми, кто ежедневно пользуется его результатами – это не просто глупость, это – лицемерие.
Ряд ключевых представителей патристики, в отличие от, например, религиозного философа-идеалиста Ивана Ильина, выступают, подобно марксистам, против частной собственности и против эксплуатации труда.
Частная собственность – это закрепление права контроля над производственными ресурсами за отдельными людьми или их группами. Любая собственность, в том числе и частная, – это не столько отношение между человеком и вещью, сколько отношение между людьми по поводу вещей. Таким образом, проблема собственности – это не только экономическая и правовая, но и моральная проблема. Более того, это проблема религиозная, это проблема отношения как к христианскому Богу, так и к идолопоклонству – особенно в аспекте любостяжания как страсти к приобретению вещественных богатств: «Любостяжание, которое есть идолослужение» (Кол.3;5). Священное Писание предъявляет верующему человеку жесткую альтернативу – служить либо Богу, либо вещественному богатству: «Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и мамоне» (Мф.6;24). С православной (равно как и с марксистской) точки зрения, человек безусловно предпочтительней вещи, и в христианстве это продиктовано любовью как главным выражением христианской морали. Святитель Иоанн Златоуст констатирует: «Желание иметь средств к жизни больше, нежели сколько у ближнего, происходит не от иного чего, как от того, что любовь охладела» (Беседа 18 на Послание к Ефесянам). А если любовь не охладела, то как она проявляет себя в общественных отношениях? Апостол Павел отмечает: «Любовь не ищет своего» (1 Кор. 13; 5). Феофилакт Болгарский так комментирует это место: «Объясняет, каким образом любовь не испытывает бесчестия: потому, говорит, что она ищет не своей, но пользы ближнего, и то почитает бесчестием, когда не освободит своего ближнего от бесчестия. Это против тех, которые презирали прочих». Таким образом, православному вероучению соответствует не безудержное стремление к своей пользе, не стремление непременно удовлетворить свой частный интерес, но стремление к пользе других людей, в конечном счете – к пользе всего общества, к удовлетворению фундаментальных общественных интересов. Стремление к первоочередному удовлетворению «своего», частного интереса захватывает личность целиком: и разум, и чувства, и волю, оно соответствующим образом направляет поступки человека, формирует его образ жизни. И даже не только отдельного человека, но целых социальных групп. Частная собственность, в качестве особой формы богатства, раскалывает общество, противопоставляет социальные группы друг другу – и это не выдумка Маркса (как многие полагают), а реальное положение дел, констатируемое Библией: «Не богатые ли притесняют вас и не они ли влекут вас в суды?» (Иак.2;6). «Какой мир у гиены с собакою? И какой мир у богатого с бедным? Ловля у львов – дикие ослы в пустыне, так пастбища богатых – бедные. Отвратительно для гордого смирение: так отвратителен для богатого бедный» (Сир.13;22-24).
Святитель Иоанн Златоуст, комментируя евангельскую притчу о богатом юноше (Мф.19;20-26), замечает: «Юноша сам себя обличил в пустом самодовольстве: ведь если он жил в таком изобилии, а других, находившихся в бедности, презирал, то как же он мог сказать, что возлюбил ближнего?» (Беседа 39 на Евангелие от Иоанна). Святитель Василий Великий, комментируя эту же притчу, солидарен со Златоустом («К обогащающимся»): «Видно, что далек ты от заповеди, и ложно засвидетельствовал о себе, что возлюбил ближнего, как самого себя. Ибо вот повелеваемое Господом вполне изобличает тебя, что нет в тебе истинной любви. Если б справедливо было утверждаемое тобою, что от юности сохранил ты заповедь любви, и столько же воздавал каждому, сколько и себе: то откуда у тебя такое огромное имение? Попечение о нуждающихся расточительно для богатства. Хотя каждый на необходимое содержание берет не много; однако же, поелику все вместе получают часть из имения, то издерживают его на себя. Поэтому, кто любит ближнего, как самого себя, тот ничего не имеет у себя излишнего перед ближним. Но ты оказываешься имеющим стяжания многа. Откуда же это у тебя? Не ясно ли из этого видно, что собственное свое удовольствие предпочитаешь ты облегчению участи многих? Поэтому чем больше у тебя богатства, тем меньше в тебе любви».
Такая трактовка евангельского эпизода с богатым юношей служит основанием для подробного развертывания святоотеческого учения о частной собственности. Святитель Василий Великий подчеркивает ее ненадежность, ее неукорененность в человеческой природе: «Ибо, без сомнения, как думаю, и малым детям известно это, что ни одна из приятностей сей жизни, для которых большая часть людей сходят с ума, не наша или не может стать действительно нашею, но для всех равно оказывается чуждою, так же для наслаждающихся, по-видимому, как и для тех, которые вовсе к этому не приближаются. Ибо, если иные собрали в сей жизни несметное множество золота, оно не остается навсегда их собственностью, но или еще при жизни их, как бы крепко ни запирали отовсюду, ускользает, переходя к сильнейшим, или оставляет их при смерти и не хочет идти вслед за своими обладателями. Напротив того, они, увлекаемые в необходимый путь Тем, Кто насильно разлучает душу с сим жалким телом, часто обращая взоры к деньгам, оплакивают труды, с юности для них употребленные; а богатство смотрит в чужие руки, отпечатлевая на них только следы утомления при собирании и укор в любостяжании. И если бы кто приобрел тысячи десятин земли, великолепные дома, стада животных всякого рода, облечен был у людей всяким владычеством, то не век будет наслаждаться этим, но, ненадолго попользовавшись от сего именитостию, другим опять уступит свое богатство, сам покрывшись малым количеством земли, а нередко и до гроба, до переселения своего отсюда, увидит, что имущество его переходит к другим, и, может быть, к врагам. Ужели не знаем, сколько полей, сколько домов, сколько народов и городов, еще при жизни своих владетелей, облеклись в имена других владельцев?» (Беседа 21. О том, что не должно прилепляться к житейскому, и о пожаре, бывшем вне церкви).
Беседа св. Василия Великого «К обогащающимся», нравственно разоблачающая стремление к частному накоплению богатств, выглядит сегодня как антикапиталистический памфлет: «Что будешь отвечать Судии ты, который одеваешь тканями стены, а не оденешь человека; убираешь коней, а равнодушно смотришь на брата, одетого гнусно; даешь гнить пшенице, а не питаешь алчущих; зарываешь в землю золото, а утесненного оставляешь без внимания? … Не видишь ли этих стен, разрушенных временем, и которых остатки, подобно каким-то курганам, возвышаются по всему городу? Когда воздвигали их, сколько было в городе бедных, которых тогдашние богачи презрели, заботясь об этих зданиях? Где же сии пышные постройки? Где возбуждавший соревнование таким великолепием? Не обращено ли все в кучу и не истреблено ли, подобно тому, что дети для забавы вылепливают из песка; а строитель не в аде ли раскаивается, что заботился о суетном? … Но ты отказываешь в подаянии, говоря, что невозможно удовлетворить просящих. Твой язык подтверждает это клятвою, но рука обличает твою ложь, сияя дорогим камнем в перстне. Один твой перстень сколько человек может освободить от долгов? Сколько поправить падающих домов? Один сундук твой с одеждами может одеть целый народ, цепенеющий от холода. Но ты с ожесточением отсылаешь бедного ни с чем, не страшась праведного воздаяния от Судии: ты не помиловал, и не будешь помилован; не отворил дома, и не будешь допущен в царствие; не дал хлеба, и не получишь жизни вечной. … Но ты называешь себя бедным; и я соглашаюсь. Точно тот беден, кто нуждается во многом. А нуждающимися во многом делает вас ненасытность пожеланий. К десяти талантам стараешься приложить другие десять; а когда стало двадцать, домогаешься еще двадцати; и непрестанно прилагаемое не останавливает стремления, а только разжигает желание. Как для упивающихся прибавление вина служит побуждением к тому, чтоб пить: так вновь разбогатевшие, приобретя много, желают еще большего, постоянным приращением богатства питая свою болезнь. И эта ревность не приводит их к цели; потому что не столько веселит то, что в руках, как оно ни велико, сколько печалит то, что еще не у них, и чего, по их мнению, недостает им; от того душа их всегда снедается заботами, домогаясь большего и большего. … Есть у тебя такое-то число десятин обработанной земли, и еще такое же число земли, заросшей лесом, горы, равнины, овраги, реки, луга. Что ж после сего? Не всего ли три локтя земли ожидают тебя? Не достаточно ли будет тяжести немногих камней, чтоб охранять жалкую плоть? … Долго ли богатству служить предлогом к войнам, ковать оружия, изощрять мечи? Ради его родные не знают естественных уз, братья смотрят друг на друга убийством. Ради богатства пустыни питают в себе убийц, море – разбойников, города – ябедников. Кто отец лжи? Кто виновник ложных подписей? Кто породил клятвопреступление? Не богатство ли? Не старание ли о богатстве? Что с вами делается, люди?». Если в эпоху Василия Великого умножение частных богатств происходило главным образом по причине личного любостяжания, то при капитализме возрастание капитала выступает уже в качестве объективного процесса, более того – в качестве объективной принудительной необходимости, порабощающей деятельность капиталиста, формирующей его любостяжательный характер. Ведь если предприниматель не увеличивает свой капитал, то в мире капиталистической конкуренции такого бизнесмена рано или поздно ждет неизбежный деловой крах (нередко в форме поглощения бизнеса более жадными и, следовательно, более богатыми конкурентами). Капитализм – это любостяжание, возведенное в обязательный принцип, упорядоченное в систему. Такая система служения мамоне еще отсутствовала во времена Святых Отцов.
Преподобный Симеон Новый Богослов в Девятом Огласительном слове решительно критикует социальный порядок, опирающийся на частную собственность: «Вещи и деньги в мире являются общими для всех, как свет и этот воздух, которым мы дышим, и сами пастбища неразумных животных на равнинах и в горах. Все, следовательно, было установлено общим, для одного пользования плодами, но по господству (не дано) никому. Однако, страсть к стяжанию, проникшая в жизнь, как некий узурпатор, разделила различным образом между своими рабами и слугами то, что было дано Владыкою всем в общее пользование. Она окружила все оградами и закрепила башнями, засовами и воротами, тем самым, лишив всех остальных людей пользования благами Владыки. При этом, эта бесстыдница утверждает, что она является владетельницей всего этого, и спорит, что она не совершила несправедливости по отношению к кому бы то ни было. С другой стороны, слуги и рабы этой тиранической страсти становятся не владельцами вещей и денег, полученных ими по наследству, но их дурными рабами и хранителями. Итак, каким образом, если они, взяв что-нибудь или даже все из этих денег из страха угрожающих наказаний, или в надежде получить сторицею, или склоненные несчастиями людей, подадут находящимся в лишениях и скудости, то разве можно считать их милостивыми или напитавшими Христа или совершившими дело, достойное награды? Ни в коем случае, но как я утверждаю, они должны каяться до самой смерти в том, что они столько времени удерживали (эти материальные блага) и лишали своих братьев пользоваться ими. … Дьявол внушает нам сделать частной собственностью и превратить в наше сбережение то, что было предназначено для общего пользования, чтобы посредством этой страсти к стяжанию навязать нам два преступления и сделать виновными вечного наказания и осуждения. Одно из этих преступлений – немилосердие, другое – надежда на отложенные деньги, а не на Бога. Ибо имеющий отложенные деньги не может надеяться на Бога. Это ясно из того, что сказал Христос и Бог наш: «Где, – говорит Он, – сокровище ваше, там будет и сердце ваше». Поэтому тот, кто раздает всем из собранных себе денег, не должен получить за это награды, но скорее остается виновным в том, что он до этого времени несправедливо лишал их других. Более того, он виновен в потере жизни тех, кто умирал за это время от голода и жажды. Ибо он был в состоянии их напитать, но не напитал, а зарыл в землю то, что принадлежит бедным, оставив их насильственно умирать от холода и голода. На самом деле он убийца всех тех, кого он мог напитать». Позиция преподобного Симеона по вопросу о частной собственности является, по сути, коммунистической, с капитализмом она совершенно несовместима.
Святые Отцы не ограничились критикой частнособственнических отношений, но предложили и положительную программу устроения собственности. Эта программа опирается на Деяния Святых Апостолов: «Все же верующие были вместе и имели всё общее. И продавали имения и всякую собственность, и разделяли всем, смотря по нужде каждого». (Деян. 2;44-45). «У множества же уверовавших было одно сердце и одна душа; и никто ничего из имения своего не называл своим, но всё у них было общее. Апостолы же с великою силою свидетельствовали о воскресении Господа Исуса Христа; и великая благодать была на всех их. Не было между ними никого нуждающегося; ибо все, которые владели землями или домами, продавая их, приносили цену проданного и полагали к ногам Апостолов; и каждому давалось, в чем кто имел нужду». (Деян.4;32-35).
Святитель Иоанн Златоуст в Беседе 12 на Первое послание к Тимофею отстаивает идею общественной собственности: «Не Божия ли земля и исполнение ея? Поэтому, если наши блага принадлежат общему Владыке, то они в равной степени составляют достояние и наших сорабов: что принадлежит Владыке, то принадлежит вообще всем. Разве мы не видим такого устройства в больших домах? Именно, всем поровну выдается определенное количество хлеба, потому что он исходит из житниц домохозяина: дом господский открыт для всех. И все царское принадлежит всем: города, площади, улицы принадлежать всем; мы все в равной мере пользуемся ими. Посмотри на строительство Божие. Он сотворил некоторые предметы общими для всех, чтобы, хотя таким образом, пристыдить человеческий род, как-то: воздух, солнце, воду, землю, небо, море, свет, звезды, – разделил между всеми поровну, как будто между братьями. … И другое соделал Он общим, как-то: бани, города, площади, улицы. И заметь, что касательно того, что принадлежит всем, не бывает ни малейшей распри, но все совершается мирно. Если же кто-нибудь покушается отнять что-либо и обратить в свою собственность, то происходит распря, как будто вследствие того, что сама природа негодует на то, что в то время, когда Бог отовсюду собирает нас, мы с особенным усердием стараемся разъединиться между собою, отделиться друг от друга, образуя частное владение, и говорить эти холодные слова: «это твое, а это мое». Тогда возникают споры, тогда огорчения. А где нет ничего подобного, там ни споры, ни распри не возникают. Следовательно, для нас предназначено скорее общее, чем отдельное владение (вещами), и оно более согласно с самою природою».
Такой принцип был положен в основу экономической жизни православного монашества. Православные общежительные монастыри в дофеодальную, а нередко и в феодальную эпоху, представляли собой в экономическом плане не что иное, как трудовые коммуны, в которых для частной собственности не было места.
Эксплуатация труда – это его присвоение в той или иной форме. «Послушайте вы, богатые: плачьте и рыдайте о бедствиях ваших, находящих на вас. Богатство ваше сгнило, и одежды ваши изъедены молью. Золото ваше и серебро изоржавело, и ржавчина их будет свидетельством против вас и съест плоть вашу, как огонь: вы собрали себе сокровище на последние дни. Вот, плата, удержанная вами у работников, пожавших поля ваши, вопиет, и вопли жнецов дошли до слуха Господа Саваофа. Вы роскошествовали на земле и наслаждались; напитали сердца ваши, как бы на день заклания». (Иак.5;1-5). Плата, удержанная у работников, есть одно из типичных проявлений эксплуатации. В то время, когда жили святые апостолы, удержание или не удержание платы работникам, как и вообще мера присвоения прибавочного продукта (вплоть до его не присвоения в каких-то случаях) – всё это было делом свободного выбора работодателя, ибо товарное производство еще не получило своего всестороннего развития. Однако, согласно трудовой теории стоимости, получившей свое зрелое оформление в марксизме, совершенно другая ситуация складывается при капиталистическом строе. Капитал по своей природе есть не что иное, как накопленный труд, присвоенный путем изъятия прибавочной стоимости. Таким образом, удержание капиталистом части платы работникам (причем работник может и не осознавать факта этого удержания) есть непременное условие накопления капитала. Капиталистическая экономика просто не может функционировать без такого удержания – в ее рамках это уже не вопрос свободного выбора, а принудительная необходимость. И вот что, таким образом, получается – Соборное послание святого апостола Иакова, соотнесенное с трудовой теорией стоимости, ставит позорное клеймо на всей капиталистической экономике.
Однако в условиях капитализма прибавочный продукт распадается при распределении не только на предпринимательский доход, но и на земельную ренту, торговую прибыль и ссудный процент. В конечном счете, всё это – различные проявления эксплуатации труда.
По поводу земельной ренты мы уже приводили слова Василия Великого о всего трех локтях земли, ожидающих тело человека после смерти. О нечестивой же торговой прибыли, о нечестивом торгашеском царстве красноречиво повествует пророческая книга Апокалипсис, глава 18: «После сего я увидел иного Ангела, сходящего с неба и имеющего власть великую; земля осветилась от славы его. И воскликнул он сильно, громким голосом говоря: пал, пал Вавилон, великая блудница, сделался жилищем бесов и пристанищем всякому нечистому духу, пристанищем всякой нечистой и отвратительной птице; ибо яростным вином блудодеяния своего она напоила все народы, и цари земные любодействовали с нею, и купцы земные разбогатели от великой роскоши ее. И услышал я иной голос с неба, говорящий: выйди от нее, народ Мой, чтобы не участвовать вам в грехах ее и не подвергнуться язвам ее; ибо грехи ее дошли до неба, и Бог воспомянул неправды ее. Воздайте ей так, как и она воздала вам, и вдвое воздайте ей по делам ее; в чаше, в которой она приготовляла вам вино, приготовьте ей вдвое.  Сколько славилась она и роскошествовала, столько воздайте ей мучений и горестей. Ибо она говорит в сердце своем: «сижу царицею, я не вдова и не увижу горести!». За то в один день придут на нее казни, смерть и плач и голод, и будет сожжена огнем, потому что силен Господь Бог, судящий ее. И восплачут и возрыдают о ней цари земные, блудодействовавшие и роскошествовавшие с нею, когда увидят дым от пожара ее, стоя издали от страха мучений ее и говоря: горе, горе тебе, великий город Вавилон, город крепкий! Ибо в один час пришел суд твой. И купцы земные восплачут и возрыдают о ней, потому что товаров их никто уже не покупает, товаров золотых и серебряных, и камней драгоценных и жемчуга, и виссона и порфиры, и шелка и багряницы, и всякого благовонного дерева, и всяких изделий из слоновой кости, и всяких изделий из дорогих дерев, из меди и железа и мрамора, корицы и фимиама, и мира и ладана, и вина и елея, и муки и пшеницы, и скота и овец, и коней и колесниц, и тел и душ человеческих. И плодов, угодных для души твоей, не стало у тебя, и все тучное и блистательное удалилось от тебя; ты уже не найдешь его. Торговавшие всем сим, обогатившиеся от нее, станут вдали от страха мучений ее, плача, и рыдая, и говоря: горе, горе тебе, великий город, одетый в виссон и порфиру и багряницу, украшенный золотом и камнями драгоценными и жемчугом, ибо в один час погибло такое богатство! И все кормчие, и все плывущие на кораблях, и все корабельщики, и все торгующие на море стали вдали и, видя дым от пожара ее, возопили, говоря: какой город подобен городу великому! И посыпали пеплом головы свои, и вопили, плача и рыдая: горе, горе тебе, город великий, драгоценностями которого обогатились все, имеющие корабли на море, ибо опустел в один час! Веселись о сем, небо и святые Апостолы и пророки; ибо совершил Бог суд ваш над ним. И один сильный Ангел взял камень, подобный большому жернову, и поверг в море, говоря: с таким стремлением повержен будет Вавилон, великий город, и уже не будет его. И голоса играющих на гуслях, и поющих, и играющих на свирелях, и трубящих трубами в тебе уже не слышно будет; не будет уже в тебе никакого художника, никакого художества, и шума от жерновов не слышно уже будет в тебе; и свет светильника уже не появится в тебе; и голоса жениха и невесты не будет уже слышно в тебе: ибо купцы твои были вельможи земли, и волшебством твоим введены в заблуждение все народы. И в нем найдена кровь пророков и святых и всех убитых на земле». Св. Андрей Кесарийский так трактует эту главу: «По преизбытку, говорит, имеющегося неправедного богатства, роскошествуя в потребном, гордясь и пренебрегая излишним, он был причиною обогащения земных купцов». Что же это такое – «излишнее», которым пренебрегает сегодня мировая элита? В условиях глобализма «излишними» являются люди, страны, народы и даже целые регионы планеты, не вписывающиеся в мировую рыночную конъюнктуру.
Банковская деятельность приобрела теперь главенствующее экономическое значение – финансовый капитал подчинил себе в мировом масштабе и промышленника, и торговца. В Библии присутствует негативное отношение к ростовщичеству и к ссудному проценту (лихве): «Не отдавай в рост брату твоему ни серебра, ни хлеба, ни чего-либо другого, что можно отдавать в рост» (Втор.23:19). «В рост дает, и берет лихву; то будет ли он жив? Нет, он не будет жив. Кто делает все такие мерзости, тот непременно умрет» (Иез.18:13). Святитель Иоанн Златоуст в Беседе 56 на Евангелие от Матфея идейно громит ростовщиков: «Ужасная, любезные мои, ужасная, и большого требующая врачевства болезнь вкралась в церковь! Те, которым даже не велено копить богатства и праведными трудами, но повелено отверзать домы свои неимущим, те самые извлекают свою выгоду из бедности других, выдумывая благовидный образ хищения, искусно прикрывая любостяжание. … Ты для того имеешь деньги, чтобы облегчать бедность, а не для того, чтобы утеснять ее; а ты, под видом великодушия, только увеличиваешь бедность, и продаешь милосердие за деньги. … Для чего, оставивши Бога, стараешься о выгодах человеческих? Зачем, обегая Богатящего, докучаешь неимущему, и, оставляя щедрого Дателя, вступаешь в сношение с неблагодарным? Тот сам желает дать, а этот с трудом дает. Этот дает едва ли сотую часть, а Тот более, нежели стократ – жизнь вечную. Этот с обидою и ругательством, Тот – с любовью и благосклонностью. Один возбуждает в тебе ненависть, другой и венцы тебе соплетает. ... Но что еще говорят многие: «я возьму проценты, и подам бедным?» Хорошо говоришь ты, друг, – только Богу не угодны такие приношения. Не хитри с законом. Лучше совсем не подавать нищему, чем подавать приобретенное такими средствами. Неправедным мздоимством ты нередко делаешь противозаконным и то богатство, которое собрал честными трудами, – точно так же, как если бы кто заставлял здоровое чрево рождать скорпионов. … Заимодавец никогда не наслаждается тем, что имеет, никогда не радуется об этом, да и тогда, как нарастают проценты, не веселится о прибытке, напротив печалится о том, что рост еще не сравнился с капиталом; и прежде нежели этот неправедный рост сравнится совершенно, он старается пустить его в оборот, обращая в капитал и самые проценты, и насильно заставляя производить преждевременные порождения ехиднины. Таковы проценты! Они более этих ядовитых животных терзают и снедают души несчастных. Вот – союз неправды! Вот – обдолжения насильных писаний! Человек говорит: я даю не для того, чтобы ты что-нибудь имел, но чтобы возвратил с лихвою. А Бог, напротив, не велит и отданное получать обратно. Взаим дайте, говорит Он, тем, от кого не ожидаете получить (Лук.6;35); ты же требуешь даже более того, сколько дал, и принуждаешь должника своего почитать долгом и то, чего ты не дал. Ты думаешь чрез это умножить свое имение; но вместо того уготовляешь для себя огонь неугасимый».
В этике как марксизм, так и патристика разделяют принцип абсолютности добра и относительности зла. И марксизм, и православную догматику отличает нравственный оптимизм (выраженный, например, в православном Символе веры), а также постулирование (в православии – прежде всего у преподобного Иоанна Кассиана Римлянина) свободы морального выбора. Критерием нравственной истины с точки зрения православия является соответствие повелениям Бога, а с точки зрения марксизма – соответствие глубинным, фундаментальным интересам личности и общества. При этом вопрос о конкретном содержании этих интересов остается в марксистской философии во многом открытым, что позволяет прослеживать и сознательно проводить многочисленные сближения между установками марксистской и православной этики. Так, например, прикладные этические взгляды аутентичного марксизма и представителей патристики на соотношение насилия и ненасилия практически идентичны: ненасилие приветствуется, однако в существующих условиях насилие объективно неискоренимо, и потому, пока эти условия существуют, насилие необходимо использовать так, чтобы минимизировать его собственный уровень.
Таким образом, и общая философия марксизма (диалектический материализм), и марксистская социальная философия (исторический материализм), и марксистская этика являются вполне совместимыми с аутентичным православным мировоззрением в рамках единого культурного пространства.