November 21st, 2014

Православное староверие и постмодерн. Часть 1

Я уже писал (http://yuri-loskutov.livejournal.com/366978.html) об откровенно тенденциозном и провокационном характере дугинистского опуса за авторством К.М.Товбина, где утверждается, что древлеправославие под влиянием культуры постмодерна превращается в «пострелигию». Но ложность многих положений книги Товбина не означает, что в православном староверии нет проблем, вызванных влиянием постмодерна. Такие проблемы есть, но рассматриваться они должны с древлеправославных, а не с дугинистских позиций. В помощь древлеправославному рассмотрению постмодерна следует привлечь светскую науку, которая, в отличие от оккультной в своих истоках дугинистской доктрины, не посягает на православные смыслы. (В качестве светского взгляда на постмодерн здесь используется преимущественно концепция А.С.Панарина, а также рациональная часть воззрений С.Е.Кургиняна и его единомышленников, дополняющая и популяризирующая панаринскую схему).
Далее будут перечислены ключевые аспекты культуры постмодерна, для каждого из которых будет приведена его «проекция» на жизнь Русской Православной старообрядческой Церкви.
1.) Всё есть текст.
Разумеется, далеко не всё на самом деле является текстом, но в культуре постмодерна существует постструктуралистский философский принцип, который можно кратко сформулировать так: «Мир есть текст. Ничего, кроме знаков и значений, обнаружить невозможно. Мы живём знаками в знаках – и сами мы знаки». (Илья Роготнев. Тезисы о постмодерне // http://ilya-yu.livejournal.com/5894.html) А.С.Панарин замечает в связи с этим: «Постструктуралисты утверждают, что для любого человека как существа, сформированного культурой, реальностью, с которой он имеет дело, являются не факты и феномены действительности, а тот или иной культурный текст. Нам кажется, что мы воспринимаем объективную реальность и говорим ее голосом или, с других позиций, голосом нашего внутреннего «я», аффицированного этой реальностью. На самом деле «нами говорит» тот или иной культурный текст. Мы менее аффицированы так называемой объективной действительностью, которая в постструктурализме стала чем-то меньшим, чем кантианская «вещь в себе» – тенью теней, чем текстами культуры, которая формирует все наши ментальные реакции. Положение к тому же осложняется тем, что текстов, погружающих человека в свое условное пространство, сегодня великое множество и они гетерогенны – не согласуются друг с другом. Отсюда понятие «интертекстуальность» – взаимная наложенность множества текстов, которые легитимируются не по критерию своей соотнесенности с реальностью, но по критерию соотнесенности с другими, «авторитетными» текстами». (Панарин А. Постмодернистская политика: как побеждают компрадорские режимы // http://www.archipelag.ru/geoeconomics/global/temptation/postmodern/)
«Национальная философская энциклопедия» в словарной статье о постмодернизме добавляет к вышеупомянутому следующее: «Познавательный релятивизм теоретиков постмодернизма заставляет их с особым вниманием относиться к проблеме «авторитета письма», поскольку в виде текстов любой исторической эпохи он является для них единственной конкретной данностью, с которой они готовы иметь дело. Этот авторитет характеризуется ими как специфическая власть языка художественного произведения, способного своими внутренними (например для литературы – чисто риторическими) средствами создать самодовлеющий мир дискурса. Этот авторитет текста, не соотнесенный с действительностью, обосновывается исключительно интертекстуально (т. е. авторитетом других текстов). В конечном счете, авторитет отождествляется с тем набором риторических или изобразительных средств, при помощи которых автор данного текста создает специфическую «власть письма» над сознанием читателя». (http://terme.ru/dictionary/179/word/postmodernizm) Да и самого автора постмодернизм, как правило, считает фикцией – в мире, где всё есть текст, места для автора уже не остается. «Энциклопедия постмодернизма» указывает на то, что «смерть автора» – это «парадигмальная фигура постмодернистской текстологии, фиксирующая идею самодвижения текста как самодостаточной процедуры смыслопорождения».(http://www.infoliolib.info/philos/postmod/smertavtora.html)
Как-то раз я осмелился публично напомнить об известной еще с 15-16 вв. и общепризнанной в современной науке подложности как «Константинова дара», так и т.н. «правила Пятого Вселенского Собора», вошедших на правах подлинных документов не только в Стоглав, но и в некоторые другие дораскольные литературные памятники. В результате я получил от уважаемого старообрядческого священника упрек в «неблагоговейно-критическом отношении к старопечатным книгам», которые, дескать, – «безусловный авторитет» (примечательно то, что этот упрек мне был сделан вкупе с замечанием о возможности реального существовании птицы Феникс – уж коли она упоминается в дораскольных церковных книгах). Таким образом, источником никем и ничем не обусловленного («безусловного») религиозного авторитета здесь были объявлены сами старопечатные тексты как таковые, а не их реальные авторы. (Полностью эта полемика – здесь: http://rpsc.livejournal.com/15590.html) Как расценивать такую позицию благоговения перед теми или иными текстами при полном игнорировании фактора их того или иного реального происхождения? Конечно, это отнюдь не древлеправославная интеллектуальная традиция – это всего лишь западная постмодернистская причуда, возникшая в ХХ веке, и какими-то окольными путями проникшая в сегодняшнюю древлеправославную культуру. (Впрочем, некоторые советские люди тоже верили всему, что написано в газете «Правда» – и негодовали на тех, кто газете «Правда» не верил хоть самую малость). Такой подход можно назвать «текстовым фетишизмом», исходя из двух значений термина «фетишизм»: а.) слепое религиозное поклонение неодушевленным вещам и б.) мистическое отношение к продуктам человеческого труда, когда они «наделяются» человеческой субъектностью, в том числе и человеческим авторитетом (это второе значение чаще всего употребляется в составе понятий «товарный фетишизм» и «потребительский фетишизм»). На самом же деле за любым текстом стоят живые люди, стоит живая история, объективный мир. А людям, вообще-то, свойственно ошибаться (или не ошибаться) – и исправлять ошибки. С точки зрения православной догматики, из всех людей только Богочеловек Исус Христос может позволить себе роскошь не ошибаться вообще. Но в данном случае речь идет не только об ошибках в текстах и не только об ошибках в отношении к тем или иным текстам – речь идет прежде всего о том, что иногда некоторые люди («кое-где у нас порой») специально изготавливают фальшивки (симулякры). Средневековье чрезвычайно наивно в отношении происхождения и авторства тех или иных документов, однако даже эта доверчивая эпоха дает нам образец отношения православной мысли к злонамеренным подлогам – это второе правило Шестого Вселенского Собора: «Прекрасным и крайнего тщания достойным признал сей святый Собор и то, чтобы отныне, ко исцелению душ и ко уврачеванию страстей, тверды и ненарушимы пребывали приятыя, и утвержденныя бывшими прежде нас святыми и блаженными отцами, а так же и нам преданныя именем святых и славных Апостолов, восемьдесят пять правил. Поелику же в сих правилах повелено нам принимать оных же святых Апостолов постановления, чрез Климента преданные, в которыя некогда иномыслящие, ко вреду Церкви, привнесли нечто подложное и чуждое благочестия, и помрачившее для нас благолепную красоту Божественнаго учения: то мы, ради назидания и ограждения Христианской паствы, оные Климентовы постановления благорассмотрительно отложили, отнюдь не допуская порождений еретическаго лжесловесия, и не вмешивая их в чистое и совершенное Апостольское учение». К счастью, сегодня, благодаря науке, во многих случаях есть возможность не отлагать весь документ целиком, а понять, какие именно фрагменты подложны. В православной традиции нет ни одного соборного решения, постановляющего «не трогать» любые церковные источники – даже если там есть подлоги, а ссылка на деяния Седьмого Вселенского Собора («Всякому отрицающему Предание церковное, как писаное, так и неписаное, – анафема») здесь неуместна в силу того, что Седьмой Вселенский Собор говорит только о православном церковном предании, а не о внецерковном предании, «контрабандой» затесавшемся в церковные тексты. Церковь никогда не рассматривала свое предание как цель («музейный экспонат»), она всегда считала свое предание средством для просвещения и спасения души.
Разумеется, ни о какой новой «книжной справе» не может быть и речи. Старые церковные книги останутся в том виде, в каком они до нас дошли. Это исторические источники, и править их – значит впадать в махровый постмодерн. Другое дело, что отношение к дониконовским церковным книгам всё равно будет меняться, нравится это кому-то или нет. Вопрос – в какую сторону будет меняться это отношение? В серьезно-научную или постмодернистски-шутовскую? Если реальное наличие птицы Феникс считать правдой, то сегодня это не может быть ничем иным, как шутовством, но некоторые считают это подражание средневековью сугубым благочестием. Еще можно заявить, что Солнце – это планета, подобная Марсу и Венере: будет очень благочестиво и в полном соответствии с дораскольными текстами. Если же на какой-нибудь научной конференции по старообрядчеству (а еще лучше – по телевидению) заявить о существовании в прошлом людей с настоящими собачьими головами, то все сразу поймут – благочестивее нас никого нет.
Еще один церковный пример постмодернистской путаницы между предметом и его выражением, между обозначаемым и обозначающим, между первоначальным и вторичным: в старообрядчестве появилась тенденция (вопреки соответствующим решениям Освященных Соборов Московской и Белокриницкой митрополий), приравнивать бумажную типографскую копию иконы к иконописному подлиннику. (См.: http://starovery.unoforum.ru/?1-8-0-00000056-000-0-1-1361632486) А какая постмодернисту разница, если для него и то, и другое – просто текст?!
2.) Релятивизм, разрушение интеллектуальных традиций.
Постмодерн не терпит смысловой иерархичности, любит нестабильность и хаос. В духовной культуре для него всё относительно, нет никаких абсолютных ориентиров.
А.С.Панарин отмечает: «Французский теоретик постмодерна Ж.-Ф. Лиотар определяет его как «последовательное недоверие в отношении метарассказов». Под «метарассказами» постмодернисты понимают вырабатываемые в каждой культуре центральные смыслообразующие тексты, легитимирующие различные общественные практики по критериям истины, добра и красоты. То, что добро должно победить зло, правда восторжествовать, а порок быть наказанным, вовсе не следует из эмпирического опыта, как убедительно показал уже Кант. Эти преимущества постулируются культурой, которой без подобного постулата суждено открыть шлюзы зла, гнездящегося в человеке. Почему же постмодернизм выступает против этих постулатов? Одно из объяснений этого прямо связано с тоталитарным опытом ХХ века. Вдохновительные «метарассказы» культуры стали источником экзальтированных политических движений – массовой эсхатологии, связанной с верой в последнюю битву добра со злом и породившей такое зло, какое прежде трудно было даже помыслить. Подведя баланс тысячелетнему манихейству культуры, верящей великим «метарассказам», постмодернисты заключают, что банальное зло, рассыпанное в грехах повседневности, ничто по сравнению со злом как изнанкой Великого Добра, Великой Правды и Великого освобождения. И вот постмодернизм приступил к уничтожению «метарассказов». Любое долженствование, обращенное к нашей действительности в целом и ждущее великого финала истории – торжества коммунизма или либерализма, бесклассового общества или прав человека, совершенного равенства или полной свободы, постмодернизм считает опаснейшей претензией, которую необходимо дезавуировать. Если выбирать между нигилизмом и восторженностью, плутоватой изворотливостью и прямолинейной честностью, беспринципностью и принципиальностью, циничной всеядностью безверия и чистой пламенной верой, то нет никакого сомнения в том, что постмодернисты отдадут предпочтение первому перед вторым. Они подозревают добродетель в тоталитарной догматической нетерпимости, тогда как пороку приписывают циничную терпимость и всеядность – современные эквиваленты старого либерального плюрализма. В бывшем Советском Союзе постмодернисты видят воплощенный «метарассказ» – деспотический миф о конечном торжестве классово истолкованного добра. Дело, разумеется, не в конкретных истолкованиях этого Великого Добра – их можно заменять вместе со сменой великих учений. Дело в самой установке на окончательную победу так или иначе истолкованных воплощений разумности, привязанности и справедливости. До тех пор, пока подобная установка сохраняется, будут воздвигаться новые тоталитарные империи, готовые подчинять весь мир своим великим проектам». (Панарин А. Постмодернистская политика: как побеждают компрадорские режимы // http://www.archipelag.ru/geoeconomics/global/temptation/postmodern/)
Релятивизм постмодерна особо соблазнителен для нас, православных старообрядцев, в силу того, что советский вариант Модерна нередко оказывал на нашу Церковь репрессивное воздействие, в то время как сегодняшний постмодерн благожелательно прислушивается к голосу репрессированных меньшинств. Д.Е.Расков, размышляя об отношении постмодерна к древлеправославной (и к любой другой) традиции, указывает на то, что «диалектика Постмодерна по отношению к Традиции состоит в признании права голоса любых сохранившихся традиций с отказом вслушаться в этот голос Традиции, с отказом признать справедливость и правоту, с отказом увидеть явление целостно и по сути, а следовательно, с фактическим отказом признать Традицию всерьез. Речь идет лишь о том, чтобы поиграть с Традицией, включить ее знаковую систему в экономический космос современного мира, выделить из Традиции полезный или забавный элемент, который поможет расширить пространство развитого капитализма не только в область орбитального, параллельного мира финансов, но и в область безграничного мира мифов, знаков и символов, накопленных различными традиционными культурами. Коллаж и монтаж становятся неизбежными спутниками Постмодерна, и включение в них Традиции обращает комбинаторные возможности игры смыслами в «дурную бесконечность». В новой ситуации средства массовой информации, т. н. информационная экономика, ориентированы прежде всего на шоу. Использование остатков традиционного мышления делает это шоу более привлекательным. … Традиции предлагается выйти из тени современного общества, предлагают играть по общим правилам, которые задаются в первую очередь экономическим дискурсом. Парадокс в том, что представители реальной живой Традиции могут искренне верить в предложенную легализацию и не подозревать о неизбежных последствиях включенности и конвертируемости, искренне способствовать укреплению Постмодерна как новой культурной и экономической ситуации. Выход из тени предполагает превращение Традиции в товар, когда из Традиции вычленяются лишь те ее части, которые, с ее собственной точки зрения, являются абсолютно периферийными и малозначимыми. Снятие презумпции виновности ставит Традицию в отношение большей зависимости от современного мира, позволяет более эффективно контролировать распространение ее влияния, делает ее более уязвимой, оставляя право лишь на фольклорный оттенок. Мягкое, эстетическое удушение без репрессий и с отсутствием борьбы, включение в собственный язык и фактическое лишение Традиции возможности иметь собственный язык». (Расков Д.Е. Старообрядческая традиция и постмодерн // http://www.m-economy.ru/art.php?nArtId=609) (В эти замечательные формулировки Д.Е.Раскова следует внести только одну поправку: нет и не может быть какой-либо единой Традиции (с большой буквы), ибо реально существуют лишь многие взаимоисключающие традиции. Совокупность традиций так же не может обладать сущностными – а не только внешними – характеристиками отдельной традиции, как толпа людей не может быть отдельным индивидом – хотя внешне она нередко ведет себя как отдельный индивид).
Старообрядческие традиционалисты обычно радуются процессу разрушения либерального и коммунистического «метарассказов», совершенно забывая при этом известное высказывание Джона Донна: «Я един со всем человечеством, а потому не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по тебе». Дело в том, что христианство – это тоже грандиозный «метарассказ», обладающий своими собственными критериями истины, добра и красоты, своим собственным ожиданием «великого финала истории». Пожалуй, христианство является даже самым значимым «метарассказом» в истории человечества. Постмодерн, разрушая «метарассказы», разрушает тем самым и христианскую веру.
А.С.Панарин замечает в связи с этим, что в культуре постмодерна «традиционный тип морально-религиозного пафоса ставится под подозрение по причине своей установки на моносубъектность, воплощаемую в главенствующей идее, учении, кодексе. Словом, постмодернисты в своеобразной форме восстанавливают дохристианскую политеистическую установку в культуре, не смущающуюся тем, что боги ссорятся между собой». (Панарин А. Постмодернистская политика: как побеждают компрадорские режимы // http://www.archipelag.ru/geoeconomics/global/temptation/postmodern/) В.А.Бачинин ставит эту проблему еще более остро: «Религиозно-этическая парадигма, внутри которой пребывает культура постмодерна, – это парадигма аномии (беззакония). ... Основные стилевые признаки культуры постмодерна таковы, что полностью вписываются в контекст парадигмы аномии: 1.) анормативность как творческая вседозволенность; 2.) необоснованные претензии на содержательную многомерность, смысловую многозначность создаваемых творений, превращение их в подобия неких лабиринтов, внутри которых зритель или читатель может долго блуждать без всякой надежды выбраться к свету понимания; 3.) отрицание всех существующих ценностных иерархий, духовная опустошенность тех остаточных ценностных и нормативных форм, которые еще сохранялись в рамках произведений; 4.) открытость, разомкнутость интеллектуальных и художественных форм, их способность эволюционировать в самых разных направлениях, в том числе по пути, ведущему к их саморазрушению и самоуничтожению». (Бачинин В.А. Постмодернизм и христианство // http://ecsocman.hse.ru/data/2010/12/01/1214822717/Bachinin.pdf) Здесь, конечно же, вспоминаются слова апостола Павла о «тайне беззакония» (2 Фес. 2;7), которые он употребляет, повествуя о грядущем приходе Антихриста, который совершится «по действию сатаны». И, действительно, постмодернизм своим коварством, своей изворотливостью, а также отсутствием у себя подлинных творческих потенций весьма родственен дьяволу. И хотя постмодернистские эксцессы нередко выглядят как творческие акты (в соответствии с принципом анархиста Бакунина «страсть к разрушению есть вместе с тем и творческая страсть»), на самом деле это – псевдотворчество, ибо настоящее творчество не разрушительно, а созидательно. (Впрочем, разрушение нормативности может иметь не только прямой (постмодернистский), но и косвенный (контрмодернистский) характер. В последнем случае обществу навязываются заимствованные из прошедших эпох нормы, которые объективно устарели и потому объективно трудновыполнимы).
Д.Е.Расков справедливо отмечает, что с аутентичных старообрядческих позиций «постмодерн представляет собой эпоху духовного кризиса и апокалипсиса культуры». (Расков Д.Е. Старообрядческая традиция и постмодерн // http://www.m-economy.ru/art.php?nArtId=609) Тем не менее, этот «апокалипсис культуры» серьезно и разрушительно влияет на древлеправославное мировоззрение, благодаря чему мы наблюдаем сегодня в РПсЦ многочисленные примеры постмодернистской религиозности. На общецерковном уровне древлеправославные культурные нормы отнюдь не рухнули под натиском этих примеров, но ситуация тревожная, ибо индивидуальных постмодернистских эскапад становится в РПсЦ всё больше и больше.
Так, например, в старообрядческой и околостарообрядческой среде, включая и нашу Церковь, получило заметное распространение полное и безоговорочное отрицание Ветхого Завета (См.: http://starover.borda.ru/?1-1-0-00004600-000-10001-0-1350072756; http://drevlepravoslavie.forum24.ru/?1-3-0-00002137-000-10001-1). По свидетельству старообрядческого публициста Алексея Шишкина, «когда на Рогожской попытались во взрослой воскресной школе организовать изучение Священного Писания, очень многие начали заявлять, что Ветхий Завет им не нужен, христиане должны знать только Евангелие. К сожалению, маркионитские взгляды и настроения, мнение, что в Ветхом завете – один Бог, жестокий, а в Новом – другой, добрый, широко распространены среди древлеправославных христиан». (Алексей Шишкин. Новые учения секты «новопасхалистов» (часть 3) // http://www.staroobrad.ru/modules.php?name=News2&file=article&sid=996; наглядный пример маркионитских умонастроений – здесь: http://starover.borda.ru/?1-1-0-00004776-000-0-0-1377443450) Кроме того, среди белокриницких старообрядцев иногда встречается даже неверие в триединого Бога (См.: http://starover.borda.ru/?1-6-0-00000144-000-10001-0) и в непорочное зачатие Христа (См.: http://starover.borda.ru/?1-1-0-00004378-000-10001-0-1314674583). У белокриницких Сибири порой можно встретить веру в «духовного антихриста», который якобы уже «воцарился». (См.: http://starovery.unoforum.ru/?1-1-0-00000010-000-10001-0-1351315956) (Судя по всему, это обусловлено влиянием на чад РПсЦ беспоповской еретической доктрины сибирских часовенных – совершенно, по сути, несовместимой с нашим общецерковным признанием как нынешней РПсЦ, так и преждебывшего древлеправославного поповства в качестве земной части Церкви Христовой).
Благодать Божия иногда понимается в РПсЦ не по-святоотечески, не как «нетварная и вечно сущая из вечно сущего Бога» и «неизреченный свет» («Святогорский томос» святителя Григория Паламы), а по-оккультному, как некое «энергетическое и программно-смысловое поле», обладающее даже неким «объемом». (См.: Деев С.Е. Правопреемственность в старообрядческой белокриницкой иерархии // http://www.semeyskie.ru/history_deev.html; http://drevlepravoslavie.forum24.ru/?1-4-0-00001298-000-10001-0) И вообще в РПсЦ (как и во многих других конфессиях) нередко встречаются проявления отношения к Богу как к важнейшей категории и, вместе с тем, – как к важнейшему объяснительному принципу, т.е. к Богу применяется шаблон, рожденный наукой при изучении тварей; с Творцом пытаются обращаться как с тварью – как с обычным человеком или даже как с неодушевленным предметом. Такое умонастроение приводит как к регулярным упоминаниям Бога всуе, так и к забавной уверенности в том, что нам заранее известно Его мнение едва ли не по любому вопросу. И это несмотря на то, что именно апофатическая богословская традиция лежит в основе православного мировоззрения – а данная традиция не позволяет с легкостью выносить суждения о сакральном. Невозможно использовать в качестве объяснительного принципа Того, кто сам по себе необъясним, Того, кто выше всякого человеческого объяснения. Да и вообще – как использовать Бога? Это совершенно не в силах человека, не в силах всякой твари. Однако релятивистски-практицистское желание использовать Творца всего сущего уже весьма давно подпитывает религиозно-идеалистическую философию и восстает, вместе с тем, на православную богословскую традицию. (Да, это действительно давнее явление, однако теперь оно особо востребовано: напоминаю, что разрушение интеллектуальных традиций является одной из ключевых черт культуры постмодерна). Религиозный философ Иван Ильин, вольготно расположившийся на месте, предназначенном для святых отцов – эта картина, к сожалению, вполне типична для сегодняшнего мировоззрения более-менее образованных белокриницких старообрядцев.
Да что там лукавая религиозная философия – постмодерн проник даже в старообрядческое отношение к поэзии. Особо примечательной постмодернистской эскападой стало случившееся весной 2011 г. «освящение» белокриницким попом памятника, воздвигнутого русскими старообрядцами в румынском городе Тулча – памятника Сергею Есенину. Среди старообрядческих откликов на это событие было высказано пожелание, чтобы древлеправославные христиане также поставили монумент другу Есенина – известному поэту Николаю Клюеву, ибо в стихах Есенина и Клюева заключена, дескать, «великая духовная сила». (См.: http://drevlepravoslavie.forum24.ru/?1-0-150-00000571-000-10001-0) Для справки: Николай Клюев был гомосексуалистом, и в одном из своих произведений даже высказал пожелание вступить в половую связь с Исусом Христом. (См.: http://ricolor.org/history/cu/lit/silver/kluev/1/) (Богохульства Есенина также хорошо известны). Однако, несмотря на такие обстоятельства, для многих сегодняшних старообрядцев Клюев является по-настоящему «культовым» поэтом.
promo yuri_loskutov october 28, 2030 23:48
Buy for 20 tokens
Кандидат философских наук, доцент Пермского государственного национального исследовательского университета. Христианин Русской Православной старообрядческой Церкви. Сторонник Пиратской партии. Важные записи: Обо мне: Промысел Божий Профессиональное Профессиональное - 2 3 октября 1993-го…

Православное староверие и постмодерн. Часть 2

3.) Распространение превращенных форм, виртуализация культуры, поверхностность.
Разрушение интеллектуальных традиций нередко происходит в постмодерне при помощи превращенных форм – феномена, открытого еще Карлом Марксом (известный русский философ Г.С.Батищев очень точно назвал их превратными формами). Если отвлечься от реальной сложности и многоплановости анализа превращенных форм, то вкратце, по-простому, их суть можно обозначить так: это когда форма того или иного предмета, будучи простой видимостью, заслоняет собой, скрывает подлинное содержание этого предмета. В эпоху постмодерна довольно часто встречается особый тип существования превращенных форм – когда нечто становится чем-то, прямо противоположным себе, формально не изменяясь. Так, например, классический либерализм эпохи Модерна, будучи гимном буржуазным свободам, неизбежно абсолютизирует свой принцип свободы торговли, начиная торговать в том числе и правами человека, его честью и достоинством, всеми глубинными основаниями европейской буржуазной культуры, что неминуемо приводит к смерти классического либерализма, к его превращению в нынешнюю постмодернистскую либерастию – причем даже без какой-либо формальной отмены классических либеральных лозунгов. Подобно этому, национальный консерватизм, традиционно исходивший из интересов народа, его исторической памяти и культурных устоев, перерождается в антинациональный по своей сути нацизм – объявляющий реальную национальную историю антинациональной, безжалостно перекраивающий народную культуру, воюющий с народной памятью. (Ну как же еще можно назвать нынешних русских поклонников Гитлера, кроме как «Иванами, не помнящими родства»?). Соответственно, и коммунистическая идеология нередко превращается в экстравагантное левачество, когда борьба за права и свободы трудящегося большинства подменяется движением за права и свободы различных меньшинств – которое подразумевает, помимо прочего, и борьбу за свободу сексуальных извращений. (См.: Илья Роготнев. Тезисы о постмодерне // http://ilya-yu.livejournal.com/5894.html) Таким образом, политические аспекты постмодерна «связаны с «превращением» идеологий, размыванием их содержания и мутацией в причудливые антиформы: нацисты – антинациональные наследники национализма, либероиды – антилиберальные наследники либерализма, леваки – антикоммунистические наследники коммунизма». (Илья Роготнев. Руский постмодерн // http://ilya-yu.livejournal.com/8118.html) От старых идеологий остаются в их антиформах лишь этикетки, символы, «бренды».
Когда я читаю старообрядческие интернет-форумы, мне всё время вспоминается феномен превращенных форм. «Независимый старообрядческий форум» – старообрядческий?! Форум «Древлеправославие» – это древлеправославие?! «Форум староверов-ревнителей дониконовского благочестия» – это форум ревнителей дониконовского благочестия? В общем и целом – нет, нет и еще раз нет. Старообрядческий сектор Интернета вообще «традиционно» является «кривым зеркалом» Русской Православной старообрядческой Церкви и старообрядчества вообще. Когда приходишь в наш храм, молишься, общаешься там с христианами – это одно. Когда читаешь старообрядческие форумы – это совершенно другое. Поэтому всем людям, желающим глубже узнать древлеправославие, я говорю – идите в храм, не ограничивайтесь Интернетом! Раздор в РПсЦ 2007 г., когда раздорники использовали Интернет «на всю катушку», послужил наглядным примером того, насколько серьезно виртуальная картина церковной жизни может отличаться от объективной реальности, и при этом – негативно воздействовать на последнюю. Поскольку процент активных интернет-пользователей в среде раздорников оказался заметно выше, чем в рядах верных чад РПсЦ, постольку довольно скромный по своим реальным масштабам раздор получил, тем не менее, впечатляющий виртуальный «имидж». Кроме того, в Интернете были многократно преувеличены те негативные явления, которые, действительно, имеются в нашей Церкви. В результате, некоторые христиане ушли из РПсЦ в раздор, находясь под мощным воздействием этого виртуального «кривого зеркала». Впрочем, несколько лет назад митрополит Корнилий справедливо отметил следующее: «Некоторые, ищущие Бога, жаждущие истины составляют свое представление о старообрядчестве, черпая информацию исключительно из Интернета. Знакомятся с высказываниями, иные пугаются, принимая частное мнение за общее церковное, уходят и подчас уже не возвращаются. Такова наша плата за «информационную активность». В лесу ветер гуляет в основном в верхушках деревьев, и чем ниже к земле, тем спокойнее и тише. Так и в Церкви. Внизу, то есть в той среде, в которой живет большинство наших старообрядцев, «ветер Интернета» совсем незаметен. Я бы даже сказал, что за пределами досягаемости этой «виртуальной активности», в небольших городах и деревнях, негативного (да и вообще любого) воздействия «интернет-балагуров» просто нет». (http://samstar-biblio.ucoz.ru/publ/102-1-0-136)
Следует помнить и о том, что виртуализация культуры выходит далеко за рамки Интернета, ибо подмена объективной реальности ее образами – это характерная черта постмодерна. Любая имитация реальности, любое «как бы» – это и есть проявления виртуализации. Петербургский социолог Д.В.Иванов в работе «Виртуализация общества» (2000) анализирует активно протекающий сегодня процесс замещения реальности теми или иными ее образами в следующих сферах общественной жизни: в экономике, политике, науке, искусстве и семье. Автор констатирует: «Если экономический, политический, научный или иной успех больше зависит от образов, чем от реальных поступков и вещей, если образ более действенен, чем реальность, то можно сделать вывод, что социальные институты – рынок, корпорация, государство, политические партии, университет и т.д., перестают быть социальной реальностью и становятся реальностью виртуальной». (Иванов Д.В. Виртуализация общества. СПб. 2000. С.61) Религиозная сфера специально не рассматривается в данной работе, однако логично предположить, что если виртуализация, по мысли Д.В.Иванова, захватывает всё общество в целом, то и религию этот процесс вытеснения реальности образами не обошел стороной. И, в самом деле, мы наблюдаем, что в различных конфессиях весьма часто собственная деятельность клира характеризует его следующим образом: «имеющие вид благочестия, силы же его отрекшиеся» (2 Тим. 3; 5).
От христиан РПсЦ требуется сегодня немалое духовное бодрствование, чтобы не исповедовать «как бы православие», чтобы не стать «как бы Церковью». Можно со всей определенностью утверждать, что на сегодняшний момент РПсЦ как целое всё же не мутировала, не превратилась в «кривое зеркало» подлинного православия. Однако не прекращаются разнообразные попытки спровоцировать в РПсЦ ту или иную духовную мутацию, чтобы сделать из нашей Церкви превращенную форму, лишенную подлинно православного вероисповедания и обладающую лишь видимостью такового. Я приглашаю всех тех христиан РПсЦ, которые противостоят указанным попыткам, объединить наши усилия.
Итак, мы видим, что культурные проекты постмодерна удовлетворяются поверхностными образами и не интересуются глубинной сущностью предметов, явлений, процессов. Подобный подход к старообрядческой культуре популярен среди единоверцев РПЦ МП и распространяется в РПсЦ по мере перехода единоверцев в нашу Церковь. Приведу несколько высказываний различных людей на сей счет. «Именно романтизм, национализм и эстетика, а не религиозный поиск определяют нахождение в единоверии. … Единоверцам именно «нравятся» старые чины, одежды и т.п., они ищут пути «духовного возрождения» апеллируют к патриотизму и т.д., но они не видят в них именно религиозной необходимости, необходимости порывать с РПЦ МП. То есть это такая игра, клуб по интересам. Отсюда и интеллигенция, и сапоги, и косоворотки. Только это не имеет никакого отношения к вере и древлеправославию. … Романтические реконструкции, «кровь и почва» ... Это было популярно в Германии 20-х – 30-х годов, в Испании, Румынии, прибалтийских государствах … Ребята так же начинали с древнеарийской графики, вышиванок, жилеток, поясов, ная, кантеле и бандуры, народных сказок, стихов и песен. А вышло в итоге то, что сейчас называют фашизмом. Потому как это были те самые интеллигенты, которые ратовали за национальное и духовное возрождение, рассуждали о любви к Родине, наследии предков, голосе крови. Да только на такие приземленные вещи как спасение своей собственной души и душ своих ближних времени и желания уже не хватало». (http://starover.borda.ru/?1-1-0-00003532-000-0-0) «Многие интеллектуалы-оригиналы выбирают для себя старообрядчество не столько как вероисповедание, сколько как стилистическую альтернативу постылой реальности. … В таких условиях, при множестве неофитов из числа стилистов и оригиналов, старообрядчеству выжить очень сложно … Старообрядческая идентичность становится поверхностной, стилистической, фарсовой. Настоящая глубинно-духовная, вероисповедальная идентичность растворяется». (Товбин К.М. «Староверие как контрсекулярный проект» // http://credonew.ru/content/view/627/59/) «На бытовом, семейном уровне начались попытки преобразования старообрядчества из живой русской веры в Бога в культурологический феномен. Для некоторых верующих старообрядчество превращалось в подобие китча, своеобразный хиппизм. Старая Вера сводилась к косовороткам, сарафанам, пояскам, длине бороды, другим культурным проявлениям русской жизни». (О. Иоанн Севастьянов. После владыки Никодима // http://staroobryadchestvo.ru/svo.portal/index.php?option=com_content&view=article&id=108:posle-vladyky-nikodima&catid=29&Itemid=104&lang=ru) О состоянии РПсЦ: «Наша нынешняя Церковь докатилась до уровня клуба по интересам. А поскольку нам косоворотки и прочая среднерусская мура милее Евангелия, кончим мы единоверческим заповедником в РПЦ. … Только изменившись сами, хоть немного задумавшись о будущем Церкви, сняв и выкинув косоворотки и сарафаны, мы сможем спасти Церковь». (http://luda-den.livejournal.com/185630.html)
Поверхностность уже пытается диктовать свои условия древлеправославному вероисповеданию. Так, например, когда встал вопрос об отлучении от нашей Церкви одного из основателей «новой хронологии» («фоменковщины») – той самой «новой хронологии», которая безжалостно и некомпетентно занимается «кройкой и шитьем» не только научной картины человеческой истории вообще, но и, в частности, картины истории Церкви как неотъемлемой части Священного Предания (например, для фоменковцев упоминания в древних источниках о Христе, Сервии Туллии, короле Артуре и «жене Гвиневере» являются упоминаниями одного и того же человека; такой же подход у фоменковцев к сведениям о святых подвижниках православной Церкви), – то на одном из старообрядческих форумов раздался вопль в защиту фоменковца: «Люди, которые не верят в старообрядческие догматы и предания, не ходят в церковь каждое воскресенье на все господские, богородичные и главных святых праздники. Глеб ходит на Рогожку на все двунадесятые и воскресные праздники. Следовательно, Глеб – православный христианин». (http://starover.borda.ru/?1-1-0-00003878-000-10001-0) Значит, для кого-то в РПсЦ казаться православным христианином уже важнее, чем быть им. Такая специфическая защита явного еретика указывает еще на одну специфическую черту культуры постмодерна.
4.) Разрушение смысла.
Кризис смысла характерен для любой переходной исторической эпохи – когда старые смыслы и нормы уже ушли, а новые еще не пришли (либо, наоборот, когда старые и новые, взаимоисключающие смыслы и нормы широко соседствуют друг с другом). Мы живем как раз в переходную эпоху, и потому обессмысливание сегодняшней культуры совершенно неудивительно. Впрочем, человек по своей природе – это существо, взыскующее смысла, и потому постмодерн редко прибегает к прямому абсурду. Чаще всего смысловые структуры разрушаются косвенно, играючи; для постмодерниста смысл – не результат действия причинно-следственных связей, он – результат игры, понимаемой как «чистая игра», у которой отсутствуют: заранее установленные правила, распределение шансов, победители и побежденные. (См.: Л.Л.Мельникова. «Логика смысла» // http://www.infoliolib.info/philos/postmod/logikasmysl.html) Впрочем, отсутствие здесь победителей и побежденных – это всего лишь видимость. С.Е.Кургинян указывает на то, что порожденное отчуждением разрушение смысла помогает как процессу разделения мира на «господ-садистов» и влекущихся к ним «рабов-мазохистов», так и становлению превращенных форм, т.е. разрушению подлинной культуры. (См.: Кургинян С.Е. Исав и Иаков. Т. 2 М. 2009 Часть 6. Глава 6; Часть 7. Глава 4) Раз у постмодернистской игры нет правил – то нет ни правил, запрещающих рабство и прочие нарушения прав человека, ни правил, запрещающих разрушать подлинные культурные ценности, созданные как Модерном, так и премодерном. Таким образом, в постмодерне нет и не может быть никаких запретов на разрушение смыслов православной культуры.
Вернемся к воплю в защиту фоменковца: «А я, как коренной старовер, у которого вера отцов ведет к протопопу Аввакуму, скажу вам. Ваши нападки на Глеба Носовского идут в разрез с нашей традицией. Глеб старовер, а значит наш брат. Он молится так, как и мы, и читает Символ Веры вместе с нами. Следовательно, он верит так же, как и мы». Аз грешный возразил тогда этому защитнику следующим образом: «Вот оно, торжество постмодерна! Вот она, так сказать, традиция (еще любят писать Традиция – с большой буквы)! Единоверцы тоже молятся так же, как коренные – вот коренные к ним и бегают. А если буддист начнет по утрам читать Символ веры, а по вечерам – мантры, то коренные и его признают братом во Христе? Хватит обессмысливать, дебилизировать православие. Какой смысл вкладывает Носовский в Символ веры? А Вы – какой? А, может, никакого? Главное – на Рогожке потусоваться?». (http://starover.borda.ru/?1-1-0-00003878-000-10001-0) В итоге православный смысл в РПсЦ все-таки возобладал – фоменковщина была соборно анафематствована, но что в Церкви будет происходить дальше? Не возьмут ли в ней верх такие вот «коренные» защитники всяких религиозных непотребств?
А приравнивание уважаемым старообрядческим священником синаксаря к Библии, рассмотрение их как однопорядковых элементов церковной культуры – разве не является постмодернистским разрушением традиционной православной смысловой иерархии, православного понимания причинно-следственных связей в истории Церкви? (См.: http://amypp.livejournal.com/471113.html#comments) Если сегодня к Библии приравнивается синаксарь (по формальному признаку чтения за богослужением), то завтра на один уровень со Священным Писанием возведут уже упоминавшиеся здесь сарафаны и косоворотки, также на богослужении присутствующие? Или их приравняли к Библии уже теперь? А, может, уже поставили их выше Библии?
В целом, сегодняшний общемировой кризис смысла не миновал, к сожалению, и РПсЦ. Многие люди, нередко весьма талантливые, уходят из нее в другие конфессии или в безбожие, ибо в нашей Церкви не нашлось для них православных и, вместе с тем, сильных, притягательных смыслов. Это настоящая духовная трагедия.
5.) Анонимная власть.
Этот термин был предложен знаменитым философом и психологом Эрихом Фроммом для обозначения явления, получившего особое распространение со второй половины ХХ века (т.е. в культуре постмодерна) – информации, предоставленной со ссылкой на неназванный или обезличенный источник. Анонимная власть широко используется для манипуляции общественным мнением – в частности, путем внедрения тех или иных «общепринятых» «светских догм», а также через анонимные «вбросы» непроверенных сведений.
В Интернете можно быть анонимным, можно носить ту или иную «маску». Этой свободой нередко злоупотребляют те реальные или порой даже мнимые староверы, которые хамят, клевещут и устраивают в Сети различные провокации. Это портит образ староверия в глазах нестарообрядцев, перед которыми разворачивается в Интернете картина старообрядческого (или даже псевдостарообрядческого) бескультурья. Каким образом проверить, кто такие «ники», какова их реальная конфессиональная принадлежность? В большинстве случаев – никаким образом этого не сделать. Данная проблема не является надуманной, ибо «ники» претендуют на идейное лидерство в Церкви, претендуют на то, что мы, христиане РПсЦ, должны слушать не наших законных пастырей, а каких-то неведомых «имя им легион». Некоторые анонимные «интернет-ревнители» – премного беспокоящиеся о ситуации в РПсЦ, поливающие грязью ее священнослужителей, обвиняющие их в отступлении от православных канонов – на поверку вообще оказываются совершенно неправославными по своим религиозным убеждениям (порой даже неверующими в божественность Христа). Нередко анонимы выступают сразу под множеством «ников», создавая иллюзию широкой поддержки своих претензий к нашей Церкви. Один из таких деятелей признался, что пользовался более, чем двадцатью интернет-псевдонимами. (См.: http://drevlepravoslavie.forum24.ru/?1-19-0-00000049-000-10001-0) Для того, чтобы обеспечить РПсЦ защиту от этой лицедейской мерзости, Освященный Собор 2007 г. принял следующее постановление: «Всем православным христианам, верным чадам нашей Церкви, при выступлениях в Интернете и иных СМИ по церковным вопросам запрещается пользоваться псевдонимами («никами»). При выступлениях в Интернете и иных СМИ по церковным вопросам православные христиане должны полностью указывать свое духовное звание, имя и фамилию. … На заседаниях Освященного Собора публикации или заявления, сделанные в СМИ, а также под псевдонимами, не рассматривать». Таким образом, у РПсЦ появился своеобразный канонический «фаервол». А кому больше всего мешает фаервол на компьютере? Хакерам, желающим взять компьютер под контроль или же вообще вывести его из строя. Тем не менее, наша Церковь до сих пор страдает в Интернете от засилья анонимности. Многие анонимы заявляют о своей принадлежности к РПсЦ, откровенно бравируя собственным нарушением соборного решения. Однако их писанина, хотя и взбаламучивает общественное мнение, всё-таки, как мы видим из вышеупомянутого постановления, не может рассматриваться на Освященных Соборах нашей Церкви.
6.) Отторжение иерархичности.
Постмодернизм, исповедуя принципиальный плюрализм, последовательно отрицает в силу этого какую-либо иерархию, в том числе и церковную.
Предпосылки постмодерна зарождаются уже в ходе распада традиционной культуры. Характерным памятником этого распада выступают «Заветы Игната Некрасова», принятые казаками-некрасовцами (старообрядцами, ушедшими в Турцию) еще в XVIII в. Один из пунктов этих антиканоничных с православной точки зрения «Заветов» гласит: «Священника, не исполняющего волю Круга, – изгнать, а то и убить как бунтовщика или еретика». (http://fstanitsa.ru/traditions/zavety-ignata) Вот так – воля казачьего Круга здесь ставится выше воли правящего православного епископа, выше воли Вселенских и поместных православных Соборов, и даже выше воли Господа нашего Исуса Христа! Точнее, здесь всё, что не является волей Круга, просто изгоняется, игнорируется или забывается. Отголоски такой «казачьей вольницы» уже в советское время проявили себя в украинском селе с характерным названием Старая Некрасовка (во многом населенном потомками некрасовских казаков). Нынешний настоятель местного храма РПсЦ свидетельствует о предшествовавших десятилетиях истории старонекрасовской общины: «о. Ипатий Сухов (Вилково) – строил новую церковь, сошел с ума, закончил дни в бедности, ходя по селу и прося милостыню Христа ради. о. Феодор (Румыния) – после поставления вынужден быть оставить приход и уехать на родину, так как семья была большая, а община не могла (не хотела) его содержать. Был упрошен вернуться, написал большое количество икон, дождался прихода русских, и в 1948 (примерная дата) был оклеветан своими односельчанами и сослан в г. Балту, где и скончался. о. Флор Учителев – после 8 лет служения переведен в г. Килию. о. Илья Сосин – приехал к родным на покой в конце 60-х, служил, отстранен от церкви церковным советом. При входе в церковь на иконе сохранилась вмятина от бутылки вина, которой уставщик запустил в священника. о. Иоанн Романов обслуживал С. Некрасовку временно, дважды отказывался от обслуживания из-за уставщиков, которые делали его служение невозможным. о. Илья Косырев (Рязань) – после 7-8 лет служения с третьей попытки группа «ревнителей» довели до просьбы о переводе в соседний приход. В 2002 году приехал и аз грешный, и с самого начала пошли скандалы». (http://nbobkov.livejournal.com/5891.html) Вот еще одно характерное проявление «казачьих» антисвященнических умонастроений в РПсЦ: «Не, бить – это не гуманно. Тем более, лицо священника. Он же ж, как-никак, представляет и тех, кто побить его может, пред самим Господом. Думаю, что полезнее пороть. Нагайкой да по голой сраке. … За серьезные проступки – прилюдно. В общем, всё по законам батьки Игната Некраса». (http://starovery.unoforum.ru/?1-0-0-00000036-000-0-0-1357753714)
Ну и где здесь то мнимое «засилье клерикалов» в РПсЦ, тот наш мифический внутрицерковный «клерикализм», о котором так любят причитать анонимщики в Интернете?! Еще в «золотой век старообрядчества» белокриницкие попы (а то и епископы) нередко находились в положении наемных пролетариев на службе у старообрядческой буржуазии. После «золотого века» – «послужной список» Старой Некрасовки впечатляет. Да и сегодня – о каком «клерикализме» в РПсЦ может идти речь, когда, к примеру, на Освященном Соборе 2010 г. мирян было больше, чем клириков?! «Засилье клерикалов» существует у нас как довольно абстрактная возможность, но отнюдь не как действительность.
И если преобладание мирян на Соборах не разрушает церковную иерархичность, то поведение мирян в Интернете зачастую с ней совершенно несовместимо. Несмотря на то, что технологически Интернет устроен как иерархия, в социокультурном плане – это, безусловно, не иерархия, но сеть, в которой все пользователи равноправны (за исключением администраторов, чья власть, впрочем, не распространяется за пределы тех или иных отдельных ресурсов). Однако православная Церковь устроена именно как иерархия: архиереи, иереи, диаконы, миряне. Равноправие клириков и мирян в качестве пользователей нередко провоцирует в Интернете проявления неуважения к священному сану. Тем не менее, каждому православному христианину следует помнить правило Кормчей: «Аще ли кто укорит священника, лето едино да запретится. … Кто из клира досадит епископу, да будет извержен. А кто из причта досадит презвитеру или диакону, да будет отлучен от церковнаго общения, по 55 и 56 правилам святых апостол. Отсюду явно, что не избежат церковнаго отлучения и миряне, пренебрегающие и досаждающие епископам, презвитерам и дияконам».

Православное староверие и постмодерн. Часть 3

7.) «Смерть субъекта», дегуманизация.
«Смерть субъекта» – это «общее место» в философии постмодернизма. Изначально оно понималось в ней не просто как размывание традиционного субъекта познания, но и как «смерть человека». Французский философ-постмодернист и содомит Мишель Фуко так писал в своей работе «Слова и вещи» (1966 г.): «Странным образом человек, познание которого для неискушенного взгляда кажется самым древним исследованием со времени Сократа, есть, несомненно, не более чем некий разрыв в порядке вещей, во всяком случае, конфигурация, очерченная тем современным положением, которое он занял ныне в сфере знания. Отсюда произошли все химеры новых типов гуманизма ... Тем не менее, утешает и приносит глубокое успокоение мысль о том, что человек – всего лишь недавнее изобретение, образование, которому нет и двух веков, малый холмик в поле нашего знания, и что он исчезнет, как только оно примет новую форму». (Фуко М. Слова и вещи // http://lib.ru/CULTURE/FUKO/weshi.txt) Разумеется, это заявление Фуко является не более, чем разновидностью давно известного в философии «парадокса лжеца» (если я заявляю: «то, что я сейчас говорю – ложно», то лгу ли я?), ибо реальное знание (в отличие от фантастического образа «нашего знания», оторванного от людей) может производится только человеком. Тем не менее, вышеуказанный тезис Фуко был взят постмодернизмом на вооружение.
Рабочий вариант Манифеста движения «Суть времени» (которое возглавляется С.Е.Кургиняном) содержит в связи с этим такой пассаж: «Особо враждебен для постмодернизма гуманизм, воспевающий величие человека. Постмодернизм, во-первых, ненавидит любое величие вообще. И, во-вторых, особо ненавидит человека. Для него человек – это «проект, который завершается». Постмодернизм надеется поставить на место слишком для него жесткой конструкции под названием «человек» нечто предельно аморфное и текучее. То, что с полным правом можно назвать постчеловеком и постчеловечеством». (Рабочий вариант Манифеста движения «Суть времени» // http://eot.su/manifest)
Сегодня может показаться забавным, что домашние животные получают от своих хозяев в наследство целые состояния, что левая нога кинозвезды заводит свой собственный аккаунт в социальной сети и т.д., но подобные постмодернистские причуды не так уж и далеко отстоят от публичного каннибализма, недавно проявленного в сирийской гражданской войне. (Впрочем, каждый из читателей способен самостоятельно привести множество примеров сегодняшнего размывания человеческого в человеке). У расчеловечения (дегуманизации) прослеживаются далеко идущие цели. А.С.Панарин отмечает: «Надо прямо сказать: беспрецедентная дерзость современных завоевателей мира состоит в их готовности демонтировать ту самую великую ценностную систему демократического модерна, которая сообщала нелегитимный характер любым формам социального угнетения, любым узурпациям привилегированного меньшинства, желающего увековечить свои привилегии. Отныне решено не только изъять у большинства его прежние формально провозглашенные права – решено окончательно его деморализовать посредством тотальной дискредитации тех ценностей демократического модерна (и стоящей за ними христианской традиции), к которым угнетенные и дискриминируемые могли апеллировать. Со времен провозглашения этих ценностей все узурпаторы, экспроприаторы и приватизаторы, несмотря на преимущества силы и статуса, пребывали в позиции обороняющихся по высшему, духовному счету. Они вынуждены были лицемерить, скрывать истинные намерения, тушеваться перед лицом обличающего гуманизма, выступающего с открытым забралом. И вот теперь решено дисквалифицировать сам гуманизм, объявив его пережитком устаревшей ментальности. Новое противостояние элиты и массы соотносится с противостоянием модерна и постмодерна; по мере того как ценности модерна стали массовыми, новая глобальная элита дистанцируется от них, исповедуя постмодернизм. … И вот внезапно мы видим метаморфозу глобализма, объясняемую только одним: отказом от презумпций гуманистического универсализма и переходом на позиции нового расизма. ... Но чтобы позволить меньшинству и впредь исповедовать гедонистическую мораль успеха (к тому же радикализированную на основе элитарного чувства превосходства), необходимо решительно оттеснить большинство от стандартов модерна. Так выстраивается «новый глобализм», связанный с переводом глобальных ресурсов в распоряжение счастливого меньшинства. Предшествующий глобализм делал акцент на глобальных проблемах, понуждающих человечество к новым формам аскезы и разумного самоограничения. «Новый глобализм» делает акцент на глобальном характере самих ресурсов, которые в современном «открытом обществе» должны быть открытыми для избранного меньшинства, якобы умеющего наилучшим образом ими распоряжаться. Этот глобализм видит свою задачу в том, чтобы навсегда закрепить моральное и материальное превосходство этого меньшинства». (Панарин А. Постмодернистская политика: как побеждают компрадорские режимы // http://www.archipelag.ru/geoeconomics/global/temptation/postmodern/) С.Е.Кургинян раскрывает данную тему еще более категорично: «А что это за такой чёртов постмодернизм? Ну, он всё сметает. … А дальше что? … Так вот, 20 лет наблюдаю, как под постмодернистские улюлюканья с большой глубины всплывает гностическая подводная лодка. Это она всплывает. Это для неё, это для этого сатаны готовит постмодернизм мир. Ни для чего-нибудь другого. Постмодернистский враг – это только первые эшелоны. Это пехота, а дальше-то идут другие – те, кто хотят властвовать. И не то важно, что там говорили Василид и Валентин, как это соотносится с манихеями и альбигойцами, – неважно это сегодня. Это можно и нужно изучать для того, чтобы лучше что-то понять, но речь идёт только о политической практике и ни о чём другом. А политическая практика состоит в том, что нет решения проблем человечества в нужном господам виде без реализации одной процедуры – расщепления рода человеческого. … А сделать это можно, только опираясь на гностическую традицию, которая для этого и была придумана! Когда Христос пришёл и сказал, что у всех есть душа, – рабство рухнуло. Потому что раб – это то, чем можно пользоваться эффективно, только зная, что души нет, что это – вещь, зверь. А как только ты понимаешь, что есть душа, так через 100 или 150 лет это рабство рушится. Невыносимым оно становится. Значит, для того, чтобы оно снова возобладало, идея о том, что у всех есть бессмертная душа, все подлежат спасению, должна быть отменена! … Потому что у зоотехника, которому надо сократить поголовье кур или крупного рогатого скота, не возникает нравственных корчей. Он берёт и сокращает». (http://www.kurginyan.ru/publ.shtml?cmd=add&cat=4&id=231) В работе «Исав и Иаков» С.Е.Кургинян указывает на то, что грядущий «фундаментальный антигуманизм» является наследником Третьего Рейха (который, в свою очередь, был наследником более древних – в том числе и гностических – оккультных проектов), и на то, что интеллектуальное «мирное сосуществование» гуманистов и антигуманистов в обозримой перспективе невозможно. (См.: Кургинян С.Е. Исав и Иаков. Т.1 М. 2009. Методологическое введение; Часть 3. Глава 1)
К счастью, в своем непосредственном виде «фундаментальный антигуманизм» пока еще не завладел умонастроениями в нашей Церкви, ибо он совершенно категорически противоречит христианской доктрине. Несмотря на ворчание старообрядческих форумов в адрес гуманизма, несмотря на порой проявляющееся там отрицание принадлежности коммунистов к человеческому роду, несмотря на проявляющиеся в старообрядчестве открытые симпатии к нацизму, главенствующим в РПсЦ умонастроением всё же является такое: «Богочеловеческая парадигма разрушается, образ адамического человека померк – вот что страшно-то!». (http://strana-oz.ru/2013/1/ya-slyshu-podzemnyy-gul)
8.) «Конец истории» и «Время – назад!».
Постмодернизм провозглашает «конец истории», конец развития, наступление «постистории». Постмодернизм заявляет, что всё уже сказано, что всё уже написано, что подлинное творчество более невозможно, и что нам остается лишь составлять бесчисленные комбинации из имеющегося наследия. Общая духовная атмосфера постмодерна такова: «Всё закончилось. Завершилась история, закончились идеологии, исчерпана любая новизна. Ничего нового никто сказать не может, а главное: теперь каждый понимает, что ничего нового он сказать не может. … Модерн исчерпал себя, это так. Но для постмодернизма с модерном исчерпала себя вся творческая мощь человечества». (Илья Роготнев. Тезисы о постмодерне // http://ilya-yu.livejournal.com/5894.html) (В связи с этим, тревожным симптомом является то, что культурные, интеллектуальные достижения чад нашей Церкви традиционно становятся во «всемирной паутине» Интернета объектом ожесточенных критических нападок со стороны братьев во Христе. Неужели самая лучшая, «самая православная» линия поведения – «не высовываться», не творить, не рисковать? Ведь любое человеческое творчество является риском!).
Движение, развитие человека и его культуры – это жизнь. Остановка человеческого развития неизбежно означает приближение смерти: «Ситуация постмодерна – это состояние длящейся смерти, распада мира и сознания». (Илья Роготнев. Тезисы о постмодерне // http://ilya-yu.livejournal.com/5894.html) Рабочий вариант Манифеста движения «Суть времени» констатирует: «Идеалом постмодернизма … можно считать управляемую деградацию, управляемое гниение. Культура постмодернизма … пропитана духом смерти. Постмодернизм не скрывает это. Он открыто присягает Танатосу. А также духу всех и всяческих извращений». (Рабочий вариант Манифеста движения «Суть времени» // http://eot.su/manifest)
Искоренение идеи развития требуется постмодерну для того, чтобы способствовать недопущению развития большинства населения планеты, и для этого весьма пригоден контрмодерн, ибо любой народ, принимающий культуру мракобесия, становится неконкурентноспособным на мировой арене и обречен на пребывание в резервации: «Контрмодерну развитие враждебно. «И это замечательно!» – считает его постмодернистский партнер. Ведь в этом случае не надо будет развивать всю периферию, делиться с нею драгоценными ресурсами, волноваться по поводу того, что эта периферия может стать более эффективной, чем ядро». (Рабочий вариант Манифеста движения «Суть времени» // http://eot.su/manifest) Контрмодерн – это неизбежная «тень» постмодерна. А.С.Панарин отмечает: «В эпоху постмодерна господствующий порядок эксплуатирует уже не наш энтузиазм, а наше уныние – неверие в возможность альтернатив. Именно это историческое уныние и насаждает постмодернизм, дисквалифицирующий великие проекты и саму способность их выдвигать. Именно в этом пункте постмодернистов настигает архаика этноцентризма и расизма. Действует своеобразный закон: отказ от будущего в пользу настоящего неминуемо влечет за собой актуализацию всех социальных, расовых, этнических различий, тянущихся из прошлого. Истина настоящего состоит в его непреодолимой проблематичности: в нем, оказывается, невозможно удержаться; если нет рывка вперед, непременно последует откат назад. Отказ от будущего неизбежно ведет к господству стиля «ретро» в нашей культуре – пробуждению, казалось бы, давно усыпленных и заклятых демонов. Современность, намеревающаяся себя увековечить и отвергающая исторические альтернативы, оказывается в плену попятных тенденций, воскрешающих худшую архаику. Постмодернистам кажется, что они обескураживают фанатиков будущего во имя сохранения уже проверенного настоящего. На самом деле их стараниями готовится реванш давно прошедшего и над настоящим, и над будущим. Сегодня все мы наблюдаем эту архаику пробудившегося варварства, зачастую воспринимая ее как историческое недоразумение. На самом деле это закономерность: настоящее живет авансами из будущего и без таких авансов уступает все свои завоевания, даже, казалось бы, самые бесспорные. Пассионарии будущего, будучи радикально обескураженными постмодернистской иронией над большими историческими рассказами и проектами, превращаются в самых опасных реставраторов прошлого. Потенциально лучшие превращаются в наихудших. Революционеры – в рэкетиров, реформаторы – в махинаторов, ревнители социального равенства – в защитников социальной сегрегации, гуманисты – в социал-дарвинистов. … И вот когда сначала постсоветское пространство, а затем и пространство Российской Федерации стало дробиться на бесчисленные автономии, обнаружилось, что этот радикальный постмодерн обернулся контрмодерном. Единое большое пространство – ареал Просвещения – сменилось множеством глухих и замкнутых этнократических пространств, где ставятся эксперименты по реставрации архаики племенного вождизма, религиозной нетерпимости, ксенофобии, тотального попрания прав личности». (Панарин А. Постмодернистская политика: как побеждают компрадорские режимы // http://www.archipelag.ru/geoeconomics/global/temptation/postmodern/) Другие показательные примеры сотрудничества постмодернистов с контрмодернистами – это гражданские войны в Косово, Ливии, а теперь и в Сирии (См.: Кургинян С.Е. Исав и Иаков. Т.1 М. 2009. Часть 2. Глава 2; http://www.kurginyan.ru/publ.shtml?cmd=add&cat=4&id=231), развязанные глобалистами: «Здесь мы сталкиваемся с основным парадоксом глобализма: вопреки своей демонстративной сверхсовременности он вербует себе в союзники самые архаичные элементы, в свое время вытесненные и подавленные модерном». (Панарин А. Постмодернистская политика: как побеждают компрадорские режимы // http://www.archipelag.ru/geoeconomics/global/temptation/postmodern/) Такая стратегия напоминает идею Мао Цзедуна о «мировом городе» и «мировой деревне»: «В сооружаемой сейчас наспех переходной архитектуре Постмодерн хочет стать архитектурным ядром. То есть чем-то вроде мирового города. Контрмодерн же претендует на роль мировой деревни». (Рабочий вариант Манифеста движения «Суть времени» // http://eot.su/manifest) При этом последняя обречена на унизительную роль гетто: «В гетто будут свои священники, в гетто будут свои полицаи, – и они будут в шоколаде, как были в шоколаде такие полицаи и в колониальной ситуации. Но только в колониальной ситуации хотя бы обещали, что будут развивать, а тут не будут обещать. Тут неразвитие навсегда. «Гетто фореве». Значит, вот что такое союз Постмодерна и Контрмодерна». (http://www.kurginyan.ru/publ.shtml?cmd=add&cat=4&id=231) Для Модерна в таком раскладе места уже нет. Впрочем, «силы Модерна хоть и близки к исчерпанию, но еще достаточно велики». (Рабочий вариант Манифеста движения «Суть времени» // http://eot.su/manifest)
Необходимо отметить, что в России уже есть желающие стать с помощью постмодерна влиятельными духовными лидерами в будущем отечественном контрмодернистском гетто, свободном от Модерна вообще и от авторитета научного метода в частности. Например, некий игумен РПЦ (МП) рассуждает так: «Нужно максимально использовать возможности постмодернизма. Тот же Пол Фейерабенд, ставший уже классиком философии науки, считает науку формой идеологии, говорит о необходимости освободить общество от «диктата науки» и «отделить науку от государства». Он настаивает на том, что наука и религия должны иметь равные права в общественной жизни. Мы – не постмодернисты. Истина – одна. Это – Христос. Но постмодернизм дает в наши руки великолепное оружие».(https://www.facebook.com/events/444897178904652/) Дугинизм целиком и полностью разделяет эту позицию. Ведь известный российский политолог и философ Александр Гельевич Дугин является образцово-показательным случаем соединения постмодерна и контрмодерна в одном лице.
Контрмодернисты настаивают на том, что их взгляды и деятельность является настоящим премодерном, «возвращением к корням». Однако на самом деле премодерн и контрмодерн – это принципиально разные культурные явления. Контрмодерн не имеет непосредственной связи с премодерном, он является лишь искусственной подгонкой сегодняшней реальности под некие воображаемые стандарты, выдаваемые за нечто исконное и коренное. Контрмодерн – это просто нервная, истеричная реакция на модернизацию социума, а не живая традиция. Контрмодерн «изымает из Средневековья его потенциал развития и человеколюбия». (Рабочий вариант Манифеста движения «Суть времени» // http://eot.su/manifest) Контрмодерн – это «традиция минус гуманизм, минус развитие. Это уже не традиция». (http://www.kurginyan.ru/publ.shtml?cmd=add&cat=4&id=231)
Наиболее дерзкие старания выдать «старообрядческий» контрмодерн за исконную древлеправославную церковную традицию, исходят от внешних для РПсЦ сил. Однако эта опасность не была бы хоть сколько-нибудь значимой, если бы внутри самой Русской Православной старообрядческой Церкви, даже у некоторых ее клириков, не сформировался свой «собственный» запрос на контрмодерн. (Об этом я уже подробно писал – Лоскутов Ю.В. Древлеправославие и культура современности // http://rpsc-perm.ru/publications/avvakumreadings/2013-loskutov.pdf) К счастью, данный запрос сегодня не является в РПсЦ господствующей духовной тенденцией, и потому он не воплотился в какие-либо соборные решения, но всё же нет никаких гарантий того, что контрмодерн не победит в нашей Церкви в дальнейшем.
9.) Интеллектуальная деградация.
Одной из главных «мишеней» для слаженных постмодернистских и контрмодернистских атак является человеческий разум, претендующий на то, чтобы «дать нам четкие ориентиры для отличения добра от зла, истинного от ложного, возвышенного от низменного и уродливого». (Панарин А. Постмодернистская политика: как побеждают компрадорские режимы // http://www.archipelag.ru/geoeconomics/global/temptation/postmodern/) Причем благоприятной атмосферой для этих атак выступает банальное обывательское нежелание думать. Известный публицист Алексей Кравецкий так раскрывает этот вопрос: «Часто складывается такая ситуация, будто люди просто договорились считать некий тезис – истиной, и неважно, насколько эта «истина» соответствует реальности. Неважно, сколь хорошо она обоснована и обоснована ли она вообще – достаточно просто того, что довольно внушительная группа людей готова её с умным видом повторять, и кивать в ответ на аналогичный набор примитивных «истин», столь же мало соответствующих реальности. Этим людям никто не запрещает изучать устройство вселенной, просто это, как бы это сказать, слишком напряжно. Гораздо проще ведь, договориться о любом простом варианте, самую малость соответствующем «здравому смыслу», воспитанному другими простыми вариантами и оттого ни черта не стоящему. Такая негласная договорённость сильно повышает степень «понимания» между людьми. Правда, при этом оно понижает степень понимания устройства вселенной, накопленных человечеством знаний, да и степень развития интеллекта тоже, но кому какое дело, в конце концов. Цель ведь не понимать, цель – казаться понимающим. В том числе самому себе. Заменив знание на «магию», погрузившись в добровольный обскурантизм. Термин «обскурантизм» гораздо более известен в виде своего вольного перевода «мракобесие», и слово это означает не «веру в бога», не «религиозность», не «зашоренность», как часто думают, а неприятие прогресса, науки и вообще чего-либо, выходящего за узкие рамки определённого ... ну, например, религией, да. Хотя религия тут частный случай. Не необходимое и не достаточное условие. Задать узкие рамки можно не только с её помощью, но и с помощью вполне материалистической идеологии. А сама религия, в свою очередь, рамок может и не задавать. Может ли пришедшая к власти хунта специально понижать интеллектуальный уровень населения, чтобы им было проще управлять? Да запросто! Может ли группа мошенников, боясь разоблачения, препятствовать получению знаний? А то! Но самое интересное, это когда хунта, религиозные или антирелигиозные деятели или мошенники просто дают толчок, а в дальнейшем себя ограничивает уже сам человек. Интереснее этого разве что, когда человек ограничивает сам себя безо всяких подначек просто по причине собственной лени и уверенности, что «он и так всё поймёт» – без разных там дурацких тренировок интеллекта, попыток разобраться, книг и справочных материалов. И что характерно, этот вид мракобесия – добровольный обскурантизм – является на данный момент более распространённым, чем все остальные вместе взятые. Мировое правительство не прячет от вас, мракобесы, учебники, научные теории и огромные массивы данных, накопленные в самых разных областях науки. Никто не бьёт вас по рукам, когда вы садитесь с листом бумаги или с ноутбуком, собираясь наконец-то разобраться в математике. Если вы, мракобесы, начинаете упражняться в логике, к вам не приходит расстрельная команда. Учёные не вступают в заговор и не пудрят вам голову неправильными сведениями. Математики и физики не усложняют свои теории специально, чтобы кроме них никто ничего не понял. Это вы, добровольные обскурантисты, сами от всего этого отказываетесь. Библиотеки ломятся от книг, в которых авторы пытаются вам наиболее доходчиво объяснить хотя бы основы тех наук, которыми они занимаются. Интернет завален методичками самых разных форматов – от видео-уроков до огромных, подробных учебников. С вас даже не требуют денег за использование львиной доли этих материалов. Это ваше решение – не читать, не разбираться, не понимать. И ладно вы бы просто не пытались разобраться (я не могу это одобрить, но и объявить это криминалом тоже не могу). Но вы, мракобесы, при этом пытаетесь решать и настаивать на своих решениях, гробя себя, ваших близких, случайно встретившихся и весь процесс человеческого познания в целом. Вы, мракобесы, заменяете системное знание на стереотипные простые рецепты, которые не работают и зачастую даже не выглядят осмысленными. Самых азов хватило бы, чтобы это понять, но вам не нужны даже азы. Вам нужен шаманский ритуал, оправдывающий то, во что вам по стечению обстоятельств когда-то довелось поверить. Запомнив несколько стереотипных фраз, вы, мракобесы, требуете от мира им соответствовать, а раз уж он этого не делает, то хотя бы от окружающих – делать вид, что мир соответствует этим убогим стереотипам». (Алексей Кравецкий. Добровольный обскурантизм. Где найти соль без ГМО и позитивную энергетику // http://www.odnako.org/blogs/show_25211/) Остается лишь добавить, что творцами этих «убогих стереотипов» выступают как постмодернисты, так и контрмодернисты. Характерным примером битвы с человеческим разумом выступает позиция культового в контрмодернистской среде публициста Ивана Солоневича, заявлявшего о том, что «вся сумма гуманитарных наук есть заведомо организованная ложь», и о том, что «опиум поставляла вся философия, начиная от Платона и кончая пока что Гегелем и Марксом». (Цит. по: Кутузов Б.П. Русская история с позиций старообрядчества. М. 2013 С.62)
В связи с этим, нужно отметить следующее. С тех пор, как преподобного Максима Грека чуть не угробили в монастырской тюрьме, русское православие скорее идеологично, нежели теоретично. В старообрядческой среде я регулярно сталкиваюсь с непониманием и нежеланием понимать хоть сколько-нибудь сложные вопросы теории. Под «теорией» здесь подразумеваются и православное богословие, и философские концепции, и разнообразные научные дисциплины – явления очень разные, но обязательно требующие работы мысли. Древлеправославие для таких не желающих понимать – просто идейный флаг, своеобразный «бренд», под которым идут идейные столкновения «стенка на стенку» с теми или иными проявлениями светской культуры. А то, что отстаивается древлеправославными в этих столкновениях, нередко имеет к древлеправославию весьма косвенное отношение (либо не имеет отношения вообще). Даже к святоотеческому наследию интерес у старообрядцев, по большому счету, едва теплится. Зато вовсю пылает стремление подогнать староверие под тот или иной строгий культурный шаблон – стремление, прикрывающееся квазитрадиционализмом, но по сути своей в чем-то неуловимо сходное с духовными усилиями масонства по производству одинаковых шаров из разнообразных бесформенных глыб. (А шары-то кием – и в лузу! Кием – и в лузу! Удобные объекты для манипуляций). Такое впечатление, что попадись нам в сегодняшней жизни святые отцы – многие из нас сочли бы многих из них ненормальными чудаками, выпадающими из шаблона. Святых отцов у нас приятно и безопасно почитать на историческом расстоянии – а читать их как бы и необязательно! А светских философов и ученых читать необязательно тем более! Желтая пресса нам и богословие, и философия, и наука. Вместе с тем, у православных старообрядцев нет никакого другого духовного оружия против культуры постмодерна, кроме просвещения вообще и православного просвещения в частности.